Меня кольнуло. Она знала, куда бить.

— Это эксперимент, — сказал я, протягивая чашку. — Взаимовыгодное сотрудничество.

— Сотрудничество. — Она взяла кофе. — Моя дочь называет это "поиском любви". А вы — "сотрудничеством". Вы хоть понимаете, во что её втягиваете?

— Во что?

Она сделала глоток, не поморщившись от горячего.

— Анна влюбляется быстро. Это семейное. Её отец был таким же — влюблялся в каждую официантку, которая улыбнулась. Через два года он ушёл к девочке на двадцать лет младше. Оставил меня с ребёнком и кредитом на однушку. — Её голос оставался ровным, но в нём проскользнуло что-то острое. — Знаете, что я говорила Анне, когда ей было восемь и она спрашивала, почему папа не приходит? "Потому что он влюбился. Это как болезнь. Проходит быстро, но разрушает много".

Я молчал, не зная, что ответить.

— Она повторяет его судьбу, — продолжила Елена Вадимовна. — Влюбилась в музыканта — он ушёл, когда закончились деньги. Влюбилась в художника — тот вообще жил за её счёт два года. А теперь... — она посмотрела на меня. — Теперь наняла мужчину играть в любовь. Вы понимаете, как это выглядит?

— Это не игра, — тихо сказал я.

— Нет? — Она поставила чашку. — Тогда скажите: что будет через семьдесят с лишним дней? Когда контракт закончится? Вы останетесь? Женитесь на девушке, которая живёт в телефоне и не может две недели без истерики?

В этот момент открылась дверь спальни.

Анна стояла на пороге. Сонная, в пижаме с единорогами, растрепанная. Она щурилась от света.

— Максим, ты с кем... — Она открыла глаза и увидела мать.

Перемена была мгновенной. Анна выпрямилась, одернула пижаму. Сон слетел с неё. На лице появилось выражение, которое я никогда не видел — смесь страха, вины и желания стать невидимой.

— Мама? — голос дрогнул. — Что ты здесь делаешь?

— Приехала посмотреть, как живёт моя дочь. — Елена Вадимовна указала на крепость. — И вижу, что она строит шалаши. Как в детстве. Помнишь, Аня? Ты пряталась в них от реальности, пока я разбиралась с долгами твоего отца.

— Мам, это для видео! Мы снимали...

— Челлендж. Я знаю. — Мать подошла ближе. — Тебе двадцать шесть, Анна. Твои одноклассницы уже партнёры в компаниях. Рожают детей. Покупают квартиры. А ты строишь домики с наёмным мужчиной и выкладываешь это в интернет за лайки.

Я видел, как Анна сжалась. Стала меньше.

— Я работаю, мама. У меня контракты...

— Контракты? Блог — это мыльный пузырь, Аня. Сегодня есть, завтра алгоритм изменили — и что? Ты останешься ни с чем. Как твой отец, когда его "творческая карьера" закончилась пьянством в подвале.

— Елена Вадимовна, — вмешался я. — Анна — талантливый иллюстратор и успешный медиа-менеджер.

Она перевела на меня взгляд.

— Вы защищаете работодателя. Мило. Отрабатываете контракт?

— Мама, перестань! Максим не...

— Не что? — Мать шагнула к дочери. — Не временный? Не уйдёт, когда получит деньги? Аня, открой глаза. Я видела твои видео. Ты смотришь на него так же, как смотрела на того музыканта. И знаешь, чем это кончилось.

— Это не то же самое!

— Да? — В голосе Елены Вадимовны не было злости. Только усталая, убийственная уверенность. — Тогда скажи мне: что будет через два месяца? Он уйдёт к своим чертежам, а ты останешься здесь. С разбитым сердцем. Опять. И опять придёшь ко мне плакать.

Она коснулась лица дочери. Почти нежно.

— Ты не умеешь любить вполсилы, солнце. Ты горишь дотла и сгораешь сама. Я не хочу собирать тебя по кускам в четвёртый раз. Прекрати это, пока не поздно. Отпусти его.

Повисла тишина. Анна молчала, глядя в пол.

И тогда я понял, что больше не могу молчать.

Я поставил чашку на стол. Громко. Звук заставил обеих вздрогнуть.

— Достаточно, — сказал я.

Елена Вадимовна повернулась с выражением лёгкого раздражения.

— Максим Андреевич, это семейный разговор.

— Нет. — Я обошёл остров и встал рядом с Анной. Не перед ней — рядом. Плечом к плечу. — Это разговор в моём доме. И он касается моего партнёра.

— Вашем доме? Это съёмная квартира.

— Это наш дом на ближайшие семьдесят с лишним дней. И здесь действуют мои правила.

— И каковы ваши правила? — усмехнулась она.

Я посмотрел на Анну. Она смотрела на меня с надеждой и ужасом. Ждала, что я подтвержу слова матери.

Я перевёл взгляд на Елену Вадимовну.

— Правило первое: здесь не оскорбляют жильцов. Правило второе: здесь не ставят диагнозы на основе чужих ошибок.

Я сделал паузу.

— Вы сравнили Анну с её отцом. Сказали, что она "сгорает дотла". Что она повторяет его путь.

— И я права.

— Вы ошибаетесь.

Глаза Анны расширились.

— Вы видите в ней слабость, — продолжил я. — Но я живу с ней почти три недели. И я вижу совсем другое.

Я повернулся к Анне.

— Да, она разбрасывает вещи. Да, забывает выключить свет. Да, её эмоциональность зашкаливает. Но знаете что? Она единственная, кто может превратить серый день в праздник. Она умеет слушать так, что веришь в себя. Она смелая. Честная. Живая.

Я снова посмотрел на мать.

— Я всю жизнь строил идеальные здания. И знаете, чего в них не хватало? Жизни. Анна — это жизнь в чистом виде. И если кто-то считает это слабостью, это проблема его восприятия, а не её сути.

Елена Вадимовна смотрела на меня, словно я говорил на незнакомом языке.

— Вы... влюбились в неё, — сказала она тихо. — По-настоящему.

— Да.

Слово вырвалось раньше, чем я успел подумать. Но оно было правдой.

Анна ахнула. Тихо, почти беззвучно.

— И насчёт "уйдёт через два месяца", — я взял Анну за руку. — Я никуда не собираюсь. Контракт закончится, а я останусь. Если она позволит.

Анна сжала мои пальцы. До боли.

Елена Вадимовна переводила взгляд с меня на дочь и обратно. Её броня дала трещину.

— Что ж, — наконец сказала она, поправляя лацкан пальто. — Это... неожиданно.

Она взяла сумку.

— Возможно, я ошиблась. В оценке... устойчивости конструкции.

Подошла к двери. Обернулась.

— Анна, позвони на этой неделе. Когда эмоции улягутся.

— Хорошо, мам.

— Максим Андреевич. — Она кивнула мне. — Надеюсь, вы понимаете, что взяли.

— Понимаю. Барокко с элементами панка.

Она моргнула, не поняв. Потом усмехнулась — в первый раз за весь визит.

— Удачи вам. Она вас съест.

— Я рассчитываю на это.

Дверь закрылась.

Мы стояли посреди лофта, рука об руку.

Анна смотрела на меня. По щекам текли слёзы.

— Ты сказал... что влюбился.

— Сказал.

— Это правда?

Я вытер слезу с её щеки.

— Я никогда не вру в технических заключениях.

— Ты сумасшедший. — Она всхлипнула. — Ты только что объявил войну моей матери. Поцеловал меня на словах перед ней.

— Я знаю.

— И ты... правда останешься? После контракта?

Я притянул её к себе. Обнял крепко.

— Куда я денусь от барокко с панком? Это памятник архитектуры. Подлежит охране.

Она рассмеялась сквозь слёзы. Уткнулась мне в грудь.

— Я тоже влюбилась, — прошептала она. — Давно. Просто боялась сказать.

Мир замер.

Я приподнял её подбородок. Посмотрел в глаза — мокрые, сияющие, бездонные.

— Анна...

— Да?

— Сейчас я тебя поцелую. И это не будет "как лекарство". И не "турбулентность".

— А что это будет?

— Правда.

Я наклонился. Наши губы соприкоснулись — осторожно, бережно, как первое касание карандаша к чистому листу. Она замерла на мгновение, а потом ответила, прижимаясь ближе.

Поцелуй был не страстным. Не голливудским. Он был... домашним. Тёплым. Как кофе в постель субботним утром.

Когда мы оторвались друг от друга, Анна улыбалась.

— Знаешь, Ковалёв, а ты неплохо целуешься. Для зануды.

— Это потому что я работаю с точными расчётами.

— Поцелуй — это не расчёт!

— Ещё как расчёт. Угол наклона головы, давление губ, синхронизация дыхания...