— Провидица, — голос Эльсштайта разрезал морозный воздух с той самой, ставшей до зубовного скрежета знакомой, интонацией.

В ней не было почтительного ожидания. Было требование отчета.

Но я не обернулась к нему, продолжая свое методичное натягивание перчаток.

— Генерал.

Что ему опять не нравилось? Вчера он ныл о том, что не может сидеть на месте, пока его люди гибнут у Нордельдерга. И вот пожалуйста — мы отправляемся на разведку.

Ночью мне пришло видение. Монстры были уже близко. Их атака не будет обычной, в ней скрывалось что-то, что я была обязана разгадать.

Единственная возможность. Второй такой не будет.

Я, наконец, обернулась к нему, закончив застегивать пряжку на запястье. Мои глаза встретились с его фиалковым, ледяным взглядом.

— Властелин не собирается сопровождать нас? — и снова это презрительное подозрение.

Похоже урок он не усвоил. Раздражение оцарапало внутренности.

— У вас память отшибло, генерал? — бросила я резко.

Выхватив поводья из рук ожидающего рыцаря, я направилась прочь из ледяной грифятни, щуря глаза от жгущей глаза белизны снегов. Воздух, обжигающий легкие, хлестнул в лицо. И будто этого было мало надоедливый генерал не отставал, следуя за мной по пятам.

— Вы сами сказали, что эта важная экспедиция. Так почему Император ее игнорирует?

Эльстштайт поравнялся со мной. Его фигура маячила на периферии зрения назойливым темным пятном.

Я раздумывала между тем, чтобы осадить его — в очередной раз — или просто уйти, не дав ответа, но вдруг услышала насмешливо-язвительный, знакомый до боли голос.

— Генерал так волнуется обо мне или успехе экспедиции?

Застыв на долю мгновения, я резко обернулась, почувствовав как кожу обдало жаром.

Джаркейн.

Он стоял в нескольких шагах, облаченный в теплую броню. Алый плащ, отороченный белоснежным мехом, лег на заиндевевший снег тяжелыми складками. Его поза — надменно-скучающая — была выверена до миллиметра. Его поза, надменно-скучающее выражение лица, ленивый взгляд — все было прежним. Ленивый взгляд скользнул по Эльсштайту с ленивым пренебрежением.

Внешне — он был воплощением абсолютной, незыблемой власти.

Но…

Но я видела, как впали его щеки, лицо осунулось, а под глазами залегли тени. Несколько раз я приходила вчера к его порогу, и каждый раз уходила, так и не сумев его накормить. Он не ел сутки. Но выглядел так, будто голодал неделю.

На меня он даже не посмотрел.

— Выдвигаемся, — отчеканил он и прошел мимо.

Его огромный грифон прошел за ним, едва не задев меня крылом.

Тревожная вспышка отозвалась нервным импульсом — я вскинула руку, чтобы ухватить его за рукав, но вовремя отдернула руку.

Но почему?.. Почему он не смотрел? Неужели... Неужели я настолько все разрушила?

— Кстати… — будто вспомнив о чем-то незначительном, Джаркейн обернулся к Эльсштайту. Это движение было легким, почти небрежным. — Где Ванрейс?

Генерал помедлил мгновение, бросил взгляд на меня — быстрый, оценивающий, полный внезапного, жадного понимания — потом вернулся к императору.

— Он покинул замок.

— Покинул? — бровь Джаркейна дернулась. — Кто позволил?

Острый, как ледяная игла, взгляд золотых глаз перешел на меня. Он наконец смотрел. Но это не был взгляд, которого я жаждала. Это был взгляд судьи к подсудимой. Взгляд императора к вассалу. Беспощадный и лишенный всего, что было «нами».

— Эйра Ванрейс.

Я вздрогнула, как от удара хлыстом. Воздух перехватило. В ушах зазвенело.

Не Провидица. Не даже Раакель.

Эйра Ванрейс.

Он швырнул мне прямо в лицо этот ненавистный титул.

— Вам лучше внимательнее следить за своим питомцем. Нельзя позволять дикой псине шляться, где ей вздумается.

Бросив эти слова, словно спичку в сухую траву, он вскочил в седло. Его грифон, будто чувствуя сдерживаемую ярость седока, стремительно раскинул крылья, поднимая вихрь снежной пыли, и взлетел без обычного разбега, почти вертикально, демонстрируя грубую, нечеловеческую мощь.

Мы с Эльсштайтом остались смотреть ему вслед. Снежная пыль оседала на ресницах, на плечах, и тишина после рева крыльев и его слов была оглушительной.

— Как вы и говорили, — прозвучал голос, наполненный усмешкой. Он повернулся ко мне, и в его фиалковых глазах теперь горело глухое удовлетворение новым открытием. Он увидел трещину. — Если сунуть руки в жернова, так и без рук можно остаться.

Проигнорировав его слова, я вставила ногу в стремя и села на спину грифона. Пальцы нервно схватили поводья.

Глумился надо мной? Он? Почти предатель?

Я рванула поводья, и грифон, взметнув снежную пыль, бросился в небо.

Смешно.

Он не видел. Не понимал.

Приступ Джаркейна не отступил — он кипел в его жилах, отравляя разум. Вот почему он так себя вел.

Да. Именно так. Причина была в этом.

Однако та искра тревоги, что он высек своим «Эйра Ванрейс», уже тлела в груди, и ветер отчаяния раздувал ее, не давая погаснуть, выжигая внутренности.

Грифон подо мной еще не набравший высоту, неустойчиво вильнул, заставив мир перед глазами качнуться, и мне пришлось до хруста натянуть поводья, возвращая равновесие. И в этот миг, оторвав взгляд от его холки, я увидела.

Его гордый силуэт застыл над горизонтом, озаряемый северным солнцем, будто он был сошедшим с небес Высшим. У меня внутри все упало, а затем сжалось в ледяной ком. И я бессмысленно, отчаянно вонзила шпоры в бока зверя, заставляя его рвануться вперед с хриплым клекотом.

Несмотря ни на что. Несмотря на его холодность. Он все еще ждал меня.

Я могла цепляться лишь за это. Лишь этот крючок сдерживал во мне плотину, готовую прорваться черной, густой тревогой. Потому что если в кровавой войне с прошлым, жертвой стало наше будущее с Джарйеном, то… Лети все в пасть к монстрам… Она того не стоила.

***

Наши грифоны замерли над расколотой снежной равниной. Бескрайние белые просторы были изранены уродливыми черно-багряными разломами — болезнью Пучин. Из них поднимался не слышимый ухом низкочастотный гул, заставлявший вибрировать лёгкие и сжиматься сердце. Воздух обжигал не только морозом, но и чужеродной, густой магией, отдающей гнилостной сладостью разложения.

Я была в Пучине лишь раз.

Но даже моего опыта было достаточно, чтобы понять — дело дрянь.

Эйр Эльсштайт пришпорил своего грифона и подлетел к нам с Джаркейном. На меня он даже не посмотрел.

— Властелин, я прикажу разместить гарнизон. Маги будут удерживать щит, пока не придет подкрепление с других крепостей.

Но Джаркейн, казалось, даже не услышал своего генерала. Его задумчивый, наполненный хищным интересом взгляд скользил по корявым краям разломов.

— Почему они здесь? — бросил он вопрос в воздух, не обращаясь ни к кому конкретно.

Эльсштайт обернулся ко мне, удерживая своего порывистого грифона. В его глазах промелькнуло — признание.

Я говорила, что будут разломы. И вот мы здесь.

Но следом за этим мимолетным чувством пришло другое — угроза.

— Ваша Провидица, должно быть, поведает нам эту тайну? — его слова обратились в меч у моего горла.

Все взгляды — магов, генерала, командоров, даже суровых северных вояк — сосредоточились на мне. Давление этого молчаливого ожидания было тяжелее горного льда. Я чувствовала, как под ним трещит та самая хрупкая скорлупа контроля, которую я нарастила за эти годы и едва удерживала последние дни.

Потому что ответа у меня не было. Опять.

— Не перекладывай на нее свою работу, генерал, — отрезал Джаркейн, щурясь и вглядываясь во что-то внизу. — Это дурной тон.

Эльсштайт шумно выдохнул, словно едва сдерживал подступающую ярость.

— Моя работа — защищать границы, Властелин. А для этого нужны чёткие данные. Не намёки и не…

— Твоя работа — видеть то, что перед твоим носом, — Джаркейн перебил его, наконец повернув голову. В его взгляде было только убийственное раздражение. Он смотрел на Эльсштайта так, будто тот был не генералом, а туповатым рекрутом, забывшим, как застегнуть портупею. — Десять лет мы следили за Пучиной. Теперь внезапно, — он сделал театральную паузу, и это слово прозвучало с такой язвительной иронией, что у Эльсштайта напряженно дернулся уголок рта, — … разломы оказались далеко на Севере. Вам действительно нужно, чтобы моя Провидица разжевала вам факты и положила в рот?