На языке был привкус пепла, старых костей и едкой горечи, от которой слезились глаза. Хотелось прополоскать рот, или сплюнуть. Но я понимала, это не поможет. Воздух целиком был пропитан этой субстанцией.

И наши маги сражались здесь с монстрами месяцами? Все знали, что Пучина — гиблое место. Но теперь, оказавшись здесь, я понимала — насколько.

Я смотрела на выжженную пустоту, прорезанную трещинами, сочащимися черной жижей. Впереди виднелись иссушенные лица, высившиеся до самых ярко-багровых небес. По коже прошли мурашки. Руки заледенели. Каждая клетка тела вопила, чтобы я развернулась и бежала.

Но я не могла вернуться, поджав хвост.

Джаркейн иногда пропадал здесь на несколько дней. Я не знала, насколько затянется его отсутствие в этот раз. Но чувствовала всем своим существом — времени у него не было.

Грифон летел медленно, замирая и с животным страхом всматриваясь вдаль. Я опустила его недостаточно низко, чтобы попасться на глаза выползшим из пещер монстрам, но достаточно, чтобы разглядеть Джаркейна.

Главное — не попасться на глаза армии.

Я слышала, что генерал Эльсштайт был в Пучине прямо сейчас. И он, в отличие от сторожевых на башне, не будет ко мне так милостив. Пересечение границы Пучины без особого разрешения сурово каралось.

Мой грифон вдруг резко дёрнулся в сторону, едва не сбросив меня. Из узкой, почти невидимой трещины ниже нас выпорхнул рой каких-то стрекозоподобных существ с хрустальными, отражающими тусклый свет тельцами.

Сердце в груди замерло, а затем заколотилось с бешеной скоростью, ухнув вниз. Я судорожно подстегнула грифона, и он, наконец, послушавшись стрелой метнулся вперед.

Идея, казавшаяся мне разумной, постепенно теряла любую логику.

Мне нужно было найти Джаркейна. Но как это сделать без магического амулета?

Он мог быть, где угодно. Эта мысь пронзила сердце иглой безнадежного страха. Джаркейн, наверняка, владел магией маскировки, с ним был его преданный грифон, который в отличие от моего — взятого из общей грифятни — слушал каждое его слово.

За то же время, что и мы, они могли преодолеть расстояние вдвое, а то и втрое больше.

Отчаяние, кислое и липкое, подкатило к горлу. Но я не позволила чувствам захватить меня. Дрожь в руках я подавила волевым усилием, впившись пальцами в холодную кожу поводьев. Паника — это роскошь, которую я не могла себе позволить. Здесь она была смертельнее любого монстра.

Вместо этого я лихорадочно пыталась воскресить в памяти записки из его дневника.

«… десятиранговый монстр Ткач Разломов…», «… предпочитает холмистые земли рядом с лесом…»

Зона поисков снижалась, но все еще нужно было облететь весь лес по краю, на это могут уйти сутки… Отчаяние нарастало, и тогда… В животе прошла дрожь, слабая вспышка, и я, поддаваясь наитию, нырнула в это ощущение.

Краткий миг, в котором я увидела, как лес находится по правую руку, а под крылом грифона зияет огромный разлом размером с реку.

Я моргнула, и видение исчезло, оставив после себя не страх, а ледяную уверенность.

Отлично. Теперь у меня был ориентир.

Я вглядывалась в местность, выискивая нарушения в рисунке ландшафта. Холмы, сопки, кривые разломы — все не то.

Грифон, уставший плыть в густом воздухе, сделал широкий круг, и тогда я увидела его — не далее, чем в ста метрах начинался огромный извилистый разлом.

Нашла!

Я опустила грифона, заставляя его лететь низко, опасно низко, почти касаясь когтями той вязкой, отвратительной жижи, что пузырилась на дне. Воздух здесь был гуще, горче, и тишина давила на уши, как вата, пропитанная ядом. Сердце то замирало, то колотилось в слепом, животном ожидании. Я подстёгивала грифона — нельзя было медлить, не когда я вот-вот нашла Джаркейна.

Еще несколько мгновение полета, и вдруг… Глазам предстало нечто невообразимое.

На небольшой, относительно ровной земле у самого края пропасти ходили по кругу существа: краб, размером с колесницу, чей блёклый хитиновый панцирь был испещрён старыми шрамами и свежими сколами; волосатое чудище, похожее на слепого, сплюснутого медведя, на его спине торчал кристаллический шип, напоминающий грязный ледяной осколок, а вместо морды — скопление восьми крошечных, тускло мерцающих точек-глаз; клубок щупалец с единственным желтым глазом в центр; монстр, похожий на каменного троглодита с кожей, как потрескавшаяся глина.

Они шли в странном, чудовищно жутком хороводе, неприкаянно, словно телята в загоне, но молча, в гробовой тишине.

Холодный пот ледяными струйками скатился по спине, сковал шею. Организованная процессия посреди хаоса — это было зрелище, которое тяжело было воспринимать.

Грифон подо мной дернулся, а я даже не смогла его удержать, настолько, на физическом уровне, на уровне кричащих инстинктов, была потрясена увиденным.

Но странное действо еще не достигло апогея. Воздух над поляной завибрировал, и пространство в самом центре круга надломилось, словно готовилось к чему-то. И тогда, чудовища взбесились.

Нарушив свой идеальный хоровод, они рванули в разные стороны. Их рёв, визг, писк — какофония чистого, неконтролируемого животного ужаса — ударила по мне физически, как взрывная волна. Сердце не просто колотилось — оно разрывало грудную клетку, и каждый удар отдавался огненной болью в горле, в глазах. Поводья впивались в ладони, но я не чувствовала боли.

Это был кошмар. Кошмар наяву. И я знала, это зрелище его долго будет преследовать меня по ночам.

Воздух огласил тихий щелчок, от которого все внутри ухнуло и сжалось.

И над поляной в один миг появилась багрово-черная кривая линия, словно кто-то разрезал саму ткань реальность. Она стала стремительно расширяться, и из нее показалось оно.

Ткач Разломов.

Его тело напоминало потрескавшуюся черную керамику, в трещинах булькала знакомая жижа. У него не было головы. Вместо нее из «плеч» росли два серповидных, невероятно тонких и длинных клинка из того же, казалось, хрупкого черного материала.

Едва оказавшись в Пучине он исчез. Или точнее — стал невидимым, потому что его жуткое, внушающее первобытный ужас присутствие было хорошо ощутимо. Волоски на теле встали дыбом.

Несколько темных, едва уловимых вспышек — то тут, то там. У холма, на иссушенном дереве, прямо у разлома. И бегущие чудовища один за другим замирали с искаженными мордами, словно попав в чью-то ловушку.

Только тогда оно показалось снова — возникло в самом центре.

Мой грифон обезумел. Взмахнул крыльями, и вместо того, чтобы унестись прочь, вдруг ринулся прямо на Ткача.

Время замедлилось до ползучей, тягучей капли.

Ткач Разломов хищно повернулся к нам. Я видела, как его серпы начинают своё движение. Медленное, исполненное чудовищной грации.

В горле стоял ком ледяного ужаса. Это конец.

И тут пространство взревело.

Из бездны разлома вырвался столп чистой, дистиллированной, жестокой Воли. Он был цвета расплавленного золота и ночного неба одновременно, и в его рёве слышался скрежет разрываемых законов реальности.

В доли мига столп разросся на несколько уровней сложней формации, вознесясь до самых небес, а затем обрушился на Ткача. У чудовища не было даже шанса на то, чтобы увернуться.

Раздался звук, от которого кровь заледенела в жилах. Еще доля мгновения, и все затихло.

Ошарашенная, обескураженная, испуганная я обернулась, и вдруг оказалась подхваченной яростной волной, снесшей меня с грифона. Из груди вырвался задушливый выдох, и я больно ударилась о сухую, выжженную почву Пучин.

— СОЖРИ ТЕБЯ МОНСТРЫ, ЧТО ТЫ ТУТ ЗАБЫЛА?!

Знакомый голос. Он не кричал, но каждое го слово было наполнено такой испепеляющей силой, что воздух закипел. Но страх вдруг испарился, оставив после себя вакуум, в котором застыло само время.

Взгляд пополз вверх, по сапогам, мышцам ног, облаченным в кожаную броню, по рукам, туловищу и остановился на горящих ледяным пеплом глазах.

— ТЫ ХОТЬ ПОНИМАЕШЬ, ЧТО ПРОИЗОШЛО? Я ОХОТИЛСЯ ЗА НИМ ДВА ГРЕБАНЫХ МЕСЯЦА. ЧУТЬ НЕ СДОХ, ПЫТАЯСЬ ВЗЯТЬ ЕГО ЖИВЫМ. И У МЕНЯ ПОЧТИ ПОЛУЧИЛОСЬ, НО ИЗ-ЗА ТЕБЯ…