Прежде всего, ему требовалось разместить внутри здания башни скрытый датчик-сигнализатор. Поскольку некоторые из фирменных передатчиков можно было засечь на расстоянии километра, выбор конкретного устройства не составил труда. Затем ему нужно было установить пару миниатюрных камер на крыше невысокого здания прямо напротив башни, а также перекрыть обзор передней части строений из-за заросшего дощатого забора, огораживающего площадку.

«Придётся делать это вечером, когда здесь будет безлюдно», — подумал он. В дневное время площадка перед зданием использовалась под парковку, так что оживлённое движение и прямой выезд на дорогу, проходящую чуть ниже тюрьмы, могли легко выдать его замысел.

После этого он отправил отчёт Мерете Люнггор и попросил её немедленно выслать оборудование для слежения и пистолет-отмычку, а также подумать, какое оружие он мог бы использовать в случае необходимости. Конечно, обычный пистолет пришёлся бы кстати, но на датской земле это могло обернуться серьёзными проблемами — так сказала Мерете. Поэтому они совместно решили, что его оснастят парой электрошокеров. Их использование в Дании, строго говоря, тоже было незаконным, но всё же они не шли ни в какое сравнение с огнестрельным оружием. В остальном же он соберёт стандартный комплект: нож, трос, перцовый баллончик и наручники. А о том, что у него при себе будет собственное резервное оружие, ей знать вовсе не обязательно. По крайней мере, её репутация останется чистой.

Она оперативно ответила, что в среду он получит всё необходимое и в таком объёме, что сможет взять под наблюдение и аллею позади тюрьмы, и два-три участка кустарника.

— Только сделай так, чтобы тюремный персонал не заподозрил неладное, пока ты будешь всё это монтировать, Кеннет, — предупредила Мерете. — Они ведь запросто могут принять тебя за злоумышленника. Эти люди живут по принципу «глаз да глаз» и привыкли думать о людях худшее. Найди поблизости какое-нибудь кафе, устройся там со своими ноутбуками и делай вид, будто увлечённо пишешь диплом на одном, пока на втором отслеживаешь картинку и звук.

— А что делать, если сотрудники тюрьмы всё-таки что-то заподозрят?

— Тогда просто делай ноги, Кеннет. В таком случае мы заменим тебя кем-нибудь другим.

Среда, 6 января 2021 года

КАРЛ

Когда Тове Мёрк прибыла в следственный изолятор Слагельсе, после досмотра её сумки дежурные потребовали оставить в камере хранения тёплую вязаную кофту, пару килограммов домашнего печенья и фунт полузамороженных креветок. Администрация посчитала, что проносить всё это в комнату свиданий к её сыну, Карлу Мёрку, категорически запрещено.

Об этом она заявила Карлу с глубочайшим возмущением на таком резком и чистокровном вендльбуском диалекте, который едва ли мог пробудить в душе Карла хоть какие-то тёплые чувства тоски по дому.

После того как она без умолку тараторила первые пару минут, по стоящему у дверей полицейскому стало отчётливо видно: он ни капли не завидует Карлу.

— Как тебе вообще одобрили это свидание, мам? — спросил Карл. Это было всяко лучше, чем спрашивать, зачем она вообще приехала.

— Это ещё почему мне не должны были разрешить навестить собственного сына? Ты хоть представляешь, сколько раз нужно сменить транспорт, чтобы добраться от Хьёррингвай в Брённерслеве до этой тюрьмы в Слагельсе, да ещё в такую погоду?!

Она уже была готова перечислить весь свой маршрут по пунктам, но Карл вовремя это пресёк.

— Мне жаль, что тебе приходится навещать меня в такой обстановке, мам. Наверное, было бы лучше, если бы ты осталась дома.

— О-о-о, ты всегда был неблагодарным ребёнком, Карл! — произнесла она, дрожа от негодования. — Тебе следовало поступить так, как всегда говорил отец: выучиться на фермера и вовремя забрать хозяйство в свои руки.

— Ну да, но…

— Но тебе же до смерти приспичило в этот твой Копенгаген! И погляди теперь, к чему всё привело. Что это вообще за комната с аляповатыми детскими рисунками на стенах и каким-то слоном, нарисованным со спины?

Карл невольно вспомнил убранство своего родительского дома, где на стенах красовались лишь угловые полочки-этажерки да резные старинные доски для разглаживания белья. За все годы на их многочисленных стенах висела всего одна-единственная картина, да и ту так и не повесили обратно, когда оборвалась верёвка.

— Это сделано ради детей, чтобы их пребывание здесь не выглядело так сурово.

— Ты же не хочешь сказать, что малютка Лусия бывает в подобных местах?

— На самом деле у меня действует фактический запрет на свидания, так что нет, это, к сожалению, невозможно. Именно поэтому я и не понимаю, как тебе удалось сюда пробиться.

— Я просто позвонила в полицию и хорошенько на них накричала. О чём таком мы могли бы поговорить, что они так боятся мне доверить? Я ведь вообще ничего не знаю, ты же никогда мне ничего не рассказываешь, верно?

— Возможно, они решили, что ты читаешь газеты, сидишь в интернете или смотришь телевизор.

— Ну конечно, они тоже об этом заикнулись! Но тут уж я им ответила, что у меня, видит Господь, совершенно нет на это времени, когда на нас держится вся ферма, а мой муж тяжело болен.

— Отец болен?

Её суровое лицо на секунду разгладилось. Неужели в её глазах действительно заблестели слёзы?

— Твой отец полностью израсходовал все силы, вот он кто. И думаешь, нам помогают со стороны? Нет, скажу я тебе, этой помощи не дождёшься. То же самое случилось с твоим старшим братом, когда они уничтожили всех его норок. И что ему оставалось делать? От этого омерзительного премьер-министра он тоже никакой помощи не получил, ведь так?[116]

— Но ведь Бент может вместо этого помогать тебе по хозяйству на ферме, разве нет?

— И кто же, по-твоему, занимается делами прямо сейчас, пока я тащусь сюда навещать его бестолкового младшего брата, который умудрился загреметь в тюрьму? — Теперь её слёзы уже превратились в полноценный плач. — Но он совершенно не приспособлен к фермерскому делу, Карл. Он сломался, когда они пустили под газ его норок, так что здоровье у него тоже пошатнулось. Что за семья мне досталась?

Карл взял её за руку:

— Мне очень жаль, мам. Может, вам стоит просто продать ферму?

От этого безжалостного вопроса она резко вскинула голову, её лицо задрожало.

— Я приехала в том числе для того, чтобы сказать тебе: наш родительский дом уже давным-давно заложен по самую крышу. Всё, что у нас осталось — это работа. И если мы потеряем ещё и её, то ни у нас, ни у Бента не останется никакой подушки безопасности, ты это понимаешь?

— Мне очень жаль. — Он на мгновение задумался. — У нас с Моной есть кое-какие сбережения, кажется, около шестисот тысяч. Если это сможет вам помочь?..

На миг её лицо смягчилось, и впервые за долгие годы она приложила ладонь к его щеке. Стоявший позади конвоир уже собирался сделать замечание, что тактильные контакты запрещены, но в последний момент у него не поднялась рука.

Было отчётливо видно, что его мать сильно постарела. Карл по-настоящему заметил это только сейчас. Глаза запали в глазницах, губы стали пугающе тонкими. Но её рука по-прежнему оставалась тёплой — точно такой же, как в его детстве. У него всё ещё были родители, и за это следовало быть благодарным судьбе. Но застанет ли он их, когда однажды выйдет на свободу?

Её мать тяжело вздохнула:

— Это очень благородно с твоей стороны, Карл, но этого едва ли хватит. Мы надеемся, что Бент рано или поздно получит достойную компенсацию за уничтоженных норок и ферму, и тогда мы выкарабкаемся. А ещё мы просто надеемся, что когда ты выйдешь, то приедешь к нам в гости и поможешь по хозяйству.

Так вот ради чего она проделала этот путь. Не для того, чтобы смешать его с грязью или осыпать упрёками. Она приехала, чтобы протянуть ему руку помощи.