— «Gossip» заглотила наживку с потрохами и даже не попыталась проверить факты — иначе они бы точно вышли на тебя. К счастью, вы с главным редактором сейчас не в лучших отношениях, так что они наверняка подумали, что ты всё равно всё опровергнешь. А теперь Мерете говорит мне, что главного редактора Торбена Виктора вызвали на ковёр к владельцам «Gossip» в Стокгольм. Попомни моё слово, скоро у этой газетёнки появится новый босс, тем более что из других изданий нам уже оборвали телефоны, чтобы получить опровержение. Это просто умора!
— Значит, Асад был прав: ложь помогла остановить клеветническую кампанию «Gossip».
— Скоро увидим, но скорее всего да, — ответила Роза. — А Пелле Хюттестеду, который всё это состряпал, теперь точно не поздоровится, устроят ему разнос по первое число.
Мона вздохнула:
— Интересно, что скажет Карл?
— Он обо всём предупреждён. Так что не волнуйся.
* * *
Когда Асад переступил порог квартиры с четырьмя забитыми пакетами продуктов, он сразу почувствовал, что атмосфера в доме была близка к точке замерзания.
Все четверо сидели за пустым обеденным столом на кухне. Молчаливые как могила, с блуждающими взглядами, избегающими друг друга.
— Что случилось, Марва? — спросил он жену на арабском.
Она устало подняла глаза:
— Алфи орал и орал всё утро, у девочек уже голова раскалывается от этих жутких звуков, они начинают ругаться. Только что мы с Неллой и Ронией договорились просто молчать, и тогда он затих.
Асад отставил пакеты и положил руку на плечо Алфи, но мальчик лишь резко отдернул его. Парню было очень плохо.
Этот крик начался ещё в новогоднюю ночь, когда Алфи пошёл к гаражам с другими ребятами-иммигрантами. Они с Марвой отчётливо слышали из квартиры грохот мощной петарды, а через пару минут сын поднялся к ним: из его уха хлестала кровь, он рыдал, а позже начал кричать от невыносимой боли.
В травмпункте им сказали, что у него лопнула барабанная перепонка, а на второе ухо он полностью оглох. Асад лишь кивнул и ответил, что Алфи всегда плохо слышал. Они долго боялись, что немой мальчик отстаёт в развитии, но в последние годы наконец осознали, в чём заключалась его истинная проблема.
«С глухонемотой вам обязательно помогут», — обнадёжили их врачи. Очередь на приём была приличной, но дело стоило того, чтобы подождать.
Однако крики не прекращались, и Алфи казался безутешным. Возможно, в своем бессилии он пытался так общаться, но они не понимали его, видя лишь, что он до сих пор мучается от боли. Это продолжалось уже пять дней.
— Я возьму его покататься на машине, Марва, — сказал он. — А вы пока отдохнёте в тишине.
* * *
Последнюю наводку на Нильса Б. он получил от его бездомных приятелей с Баггесенсгаде, когда те немного протрезвели и пришли в себя.
На самом деле Нильс упоминал пару мест, которые ему нравились, и накануне Асад уже побывал в деревушке Гурре неподалёку от Хельсингера, где безуспешно расспрашивал местных, знает ли кто-нибудь этого Нильса Б. Он даже дошёл до замка Гурре и к своему удивлению обнаружил, что это всего лишь руины, совершенно непригодные для жилья даже для такого неприхотливого монархиста, как Нильс. В расположенном неподалёку Гуррехусе — усадьбе шестнадцатого века — о человеке с такой внешностью тоже ничего не слышали.
Асад прекрасно понимал, что всё это — тычок пальцем в небо и шансы найти человека ничтожно малы, если тот вообще ещё жив. Но он решил попытаться снова. Приятели Нильса Б. с Баггесенсгаде обмолвились, что Нильс как-то говорил, будто хочет вернуться в «своё масляное пятнышко» (smørhullet — датское идиоматическое выражение, означающее тихое, уютное, благодатное место).
«Это, наверное, просто означает, что он хочет вернуться туда, где хорошо», — со знанием дела пояснил ему вожак бездомных. Поскольку Асад раньше не сталкивался с этим выражением, он начал искать это слово в сети.
Действительно, помимо кусочка масла, который кладут на рисовую кашу, слово smørhul могло означать мирное и приятное место, где человеку хорошо. И всё указывало на то, что Нильс Б искал именно это — уголок, где он мог бы жить в тишине и покое, не опасаясь за свою жизнь.
Чуть раньше, когда Асад снова загуглил это слово, выяснилось, что совсем недалеко от тех мест, где он был вчера, находится парк под названием «Смёрхуллет» (Smørhullet). Он тянулся узкой зелёной полосой на окраине Хельсингера, родного города Кронборга[107].
И вот теперь он ехал туда, а рядом на пассажирском сиденье тихонько поскуливал Алфи.
Чтобы хоть как-то успокоить сына, Асад, по своему старому обычаю, прижал руку Алфи к своему горлу и запел те самые песни, которые Марва пела мальчику, когда тому было совсем худо. Молодой парень, проведший всё детство в руках у того кровожадного ублюдка Гаалиба, который похитил его, держал в изоляции и лишал нормального развития, никогда не станет полностью здоровым — Асад и его семья это понимали, но просто делали всё, что было в их силах. Это ведь был их сын.
Где-то глубоко внутри парень отреагировал на пение Асада. Тогда Асад поддал жару и запел так громко, что Алфи начал покачиваться в такт, крепче обхватив гортань отца руками.
«Хорошо, что он не может расслышать это как следует», — подумал Асад, потому что со стороны это звучало хуже, чем рёв стада верблюдов.
Когда они приблизились к въезду в Хельсингер, он затянул «Братца Якова» на арабском — несколько лет назад это была любимая песня Алфи.
— Абби Якоб, абби Якоб. Аантанаим? Аантанаим? Халтасма альсаато? Халтасма альсаато?[108]
И как раз в тот момент, когда он собирался закончить куплет, Алфи вдруг отпустил шею Асада, откинулся на спинку сиденья и изо всей силы, протяжно и всё громче и громче проревел мелодию, выкрикивая: «Бим, бам, бом! Бим, бам, бом!»[109]
Асад чуть не вылетел на велосипедную дорожку. Несмотря на то, что сзади ему начали сигналить машины, он аккуратно свернул в полосу правого поворота и заглушил мотор.
Он был ошарашен. Это был первый раз в жизни, когда он услышал, как Алфи членораздельно выговаривает звуки, и более того — это были правильные ноты в правильном порядке! Казалось, запертый мир внезапно распахнулся для них обоих, настолько очевидны были экстаз и радость Асада. «Бим, бам, бом!» — раздавалось снова и снова. Асад схватил руку Алфи и начал в такт хлопать ею по сиденью, а Алфи смеялся между словами и продолжал петь, словно заржавевший механизм, который наконец-то ожил после долгих лет простоя.
Бим, бам, бом!
Асад подхватил его своим хриплым, прокуренным голосом, и когда они пропели так несколько раз, Асад начал заново: «Абби Якоб, Абби Якоб».
Лицо Алфи полностью преобразилось, сияя от восторга перед той связью, которую подарила им эта маленькая песенка.
Спустя пару куплетов он внезапно замолчал и посмотрел на отца полными слёз глазами так, как не смотрел ещё никогда. Словно он сам осознал свой прорыв и почувствовал открывшиеся возможности.
Асад перебрался на его сиденье, обнял его за спину и крепко прижал к себе. Как же ему хотелось поскорее вернуться домой и рассказать обо всём остальным! И пока он сидел в этом положении, со стороны Алфи донеслось тихое шептание. Сперва Асад не разобрал звуков, но затем до него дошли слова — ведь это были самые настоящие слова.
— Абби Якоб, Абби Якоб.
* * *
Хотя сначала Асад подумал, что им нужно немедленно возвращаться домой, прямо в этот момент он заметил поворот направо, который шёл вдоль парка «Смёрхуллет».
— Нам нужно сюда, в парк, — сказал он Алфи и припарковался в паре сотен метров ниже по дороге, где синий знак, наполовину скрытый ветками, указывал на тропинку, ведущую вверх к парку.
— Пойдём, друг мой, нас ждут приключения, — произнёс он. — Мы поищем человека по имени Нильс, может, он здесь. — Он взял Алфи за руку и вывел из машины.
