— Сзади! — крикнула Серафина, и я, не оборачиваясь, метнул «клинок воли» через плечо. Полупрозрачное лезвие рассекло воздух и вонзилось в грудь Чистильщика, который подкрадывался со спины. Он рухнул, даже не вскрикнув.

— К лестнице! — скомандовал я, но лестница была уже отрезана. Еще двое серых плащей выросли в проходе, и один из них низко, утробно, запел, выстраивая «Слово Камня». Я развернул Сферу Тишины навстречу, глуша его частоту, и в тот же миг Серафина метнула диск. Вспышка — и Чистильщик отлетел к стене, ударившись затылком о металлический стеллаж.

Мы прорывались к выходу, работая как единый механизм. Я глушил атаки, она жгла и ослепляла. Еще один Чистильщик рухнул с пробитым плечом. Еще один — с ожогом на пол-лица. Я уже видел арку, ведущую к техническому тоннелю, и успел подумать, что мы выберемся...

И тогда из темноты прямо передо мной выступили двое.

Инквизитор Вален возник так близко, что я почувствовал запах озона, исходивший от его резонаторов. Он не шел — он просто оказался здесь, перекрывая путь, и его голубые глаза горели тем самым огнем, который я помнил по крипте Собора. Живой и вполне целый. На его скуле багровел свежий шрам, которого не было раньше, но в остальном он выглядел так, словно и не побывал под обвалом в Эфир-Граде.

Рядом с ним стоял инспектор Грейвз.

Я замер. Серафина за моей спиной выругалась сквозь зубы, и я услышал, как в ее ладони зажглась искра, готовая превратиться в боевую вспышку. Но я не мог отвести взгляд от лица Грейвза — от этого усталого, покрытого щетиной лица, которое несколько часов назад смотрело на меня с надеждой, а теперь было непроницаемым, как каменная маска.

— Здравствуй, Вэллс, — произнес Вален, и в его голосе не было ни торжества, ни насмешки — только холодная, деловая констатация факта. — Ты зашел слишком далеко.

Я не ответил. Сзади, перекрывая путь к отступлению, уже смыкались уцелевшие Чистильщики — трое или четверо, я не считал. Серафина прижалась спиной к моей, и я чувствовал, как ее диссонанс пульсирует в такт моему, готовый выплеснуться в любой момент.

— Грейвз, — произнес я, глядя не на Валена, а на старого полицейского. — Вы?

— Прости, Калеб, — ответил он, и его голос дрогнул — всего на мгновение, но я услышал. — Они обещали вернуть мою дочь.

— Твою дочь? — Серафина резко развернулась, и в ее голосе звенела ярость. — Ты продал нас за обещание воскресить мертвеца? Ты хоть понимаешь, что они...

Договорить она не успела. Вален взмахнул рукой, и невидимая звуковая волна ударила ее в грудь, отшвырнув к стеллажу. Серафина вскрикнула, ударившись спиной о металлический край, и сползла на пол.

— Серафина! — я рванулся к ней, но Грейвз выхватил эхо-пистолет и направил его мне в лицо.

— Не двигайся, — произнес он, и его рука дрожала. — Пожалуйста, Вэллс. Не заставляй меня.

Я замер. Серафина за моей спиной пыталась подняться, но ее правая рука безвольно висела вдоль тела — то ли вывих, то ли перелом от удара о стеллаж. Чистильщики смыкали кольцо. Выхода не было.

— Ты живучий, Вэллс, — произнес Вален, делая шаг ко мне. — Я думал, ты сдохнешь в Разломе. Потом — что тебя прикончит Певец. Потом — что ты не выберешься из Эфир-Града. Но ты все еще здесь. И тем хуже для тебя. Сдай пластину, и, возможно, я сохраню жизнь твоей подруге.

— Ты сохранишь ей жизнь в любом случае, — ответил я, и мой голос прозвучал ровно, почти спокойно. — Потому что, если ты ее тронешь, я убью тебя. Не сейчас — так позже. Но убью.

Вален усмехнулся и кивнул Чистильщикам. Те двинулись ко мне.

Я развернул Сферу Тишины на полную мощность, готовясь к последнему бою, — и в этот момент Грейвз выстрелил.

Звуковой импульс ударил не в меня. Он ударил в спину Валена. Инквизитор пошатнулся, его песня, которую он уже начал выстраивать, оборвалась на середине, и он обернулся к предателю с выражением безграничного изумления на лице.

— Грейвз? — прохрипел он, хватаясь за грудь. — Ты...

— Я не могу, — голос Грейвза дрожал, но рука с пистолетом была тверда. — Я думал, что смогу. Думал, что ради дочери готов на все. Но не это. Не так.

Он выстрелил снова — на этот раз в ближайшего Чистильщика. Тот рухнул, даже не успев запеть.

— Уходи, Вэллс! — крикнул Грейвз. — Уводи ее! Я задержу их!

Я не стал ждать второго приглашения. Я подхватил Серафину — она вскрикнула от боли, но смогла устоять на ногах, — и потащил ее к арке, ведущей к техническому тоннелю. За спиной гремели выстрелы, звенели разбивающиеся футляры, и голос Валена — уже не песня, а яростный, полный ненависти вопль — разносился под сводами архива.

Мы нырнули в темноту тоннеля. Последнее, что я услышал, прежде чем решетка захлопнулась за нами, был голос Грейвза — громкий, почти торжествующий, каким он никогда не говорил при жизни:

— Беги, Вэллс! И закончи то, что начал!

А потом — тишина, нарушаемая только нашим дыханием и гулом пожара, разгорающегося где-то позади.

Мы выбрались на рассвете через водосточный коллектор за восточным крылом Собора — грязные, в саже, пропахшие дымом и эфирным конденсатом. Пластина с протоколом Архитекторов лежала в моем заплечном мешке. Серафина, прижимавшая раненую руку к груди, молчала всю дорогу.

Только когда мы оказались в безопасности, в подвале красильной мастерской, она произнесла:

— Он спас нас.

— Да, — ответил я, опускаясь на ящик и закрывая глаза. — Он спас нас. И я надеюсь, что он успел понять это, прежде чем все закончилось.

Мы добрались до конспиративного дома только через час — кружным путем, через дворы и проходные подъезды, проверяя каждую подворотню. Марта, открывшая нам дверь, охнула при виде Серафины и тут же исчезла в глубине подвала, чтобы принести бинты, воду и чистую одежду. Я помог Серафине спуститься по ступеням, усадил на койку и начал обрабатывать ее руку — плечо было вывихнуто, а не сломано, и это была единственная хорошая новость за эту ночь. Она сидела молча, стиснув зубы, и только когда я вправил сустав, издала короткий, сдавленный вскрик.

— Прости, — сказал я. — Нужно было сразу.

— Ничего, — ответила она, и ее голос был усталым, но не сломленным. — Ты сделал, что мог.

Марта оставила нас, плотно прикрыв дверь. В комнате было темно — только тусклый эхо-фонарь на столе разливал слабый голубоватый свет. Я сидел на краю койки, все еще в грязной, пропахшей дымом одежде, и смотрел на свои руки. Руки, которые только что убивали. Руки, которые только что держали Серафину, пока она кричала от боли. Руки, которые не смогли спасти Грейвза.

— Ты опять молчишь, — произнесла Серафина. — И снова трешь переносицу. Я знаю, что это значит.

— Ничего это не значит, — ответил я. — Просто устал.

— Врешь.

Она протянула здоровую руку и сняла с меня очки — медленно, осторожно, словно боялась, что этот жест окажется слишком интимным. Сложила дужки и отложила на стол. Затем ее ладонь легла на мою щеку — горячая, чуть влажная от испарины, все еще пахнущая дымом и эфирным конденсатом. Я закрыл глаза и впервые за эту бесконечную ночь позволил себе выдохнуть. По-настоящему.

— Ты думаешь о Грейвзе, — сказала она. — Думаешь, что мог бы что-то изменить.

— Я думаю о том, что он сделал выбор, — ответил я. — Не я. Не ты. Он сам. И этот выбор стоил ему жизни. Как и Скиту. Как и всем, кто шел с нами.

— Это не твоя вина.

— Я знаю. Но от этого не легче.

Она придвинулась ближе, и ее здоровое плечо коснулось моего. Я чувствовал тепло ее тела даже сквозь грязную одежду, слышал ее дыхание — все еще неровное после пережитого, но постепенно успокаивающееся. Мы сидели так, не говоря ни слова, и тишина эта была целительной — не той пустотой, которую я создавал своей Сферой, а живой, наполненной присутствием друг друга.

— Я думала, что потеряла тебя, — прошептала она наконец. — Когда Вален ударил меня, и я не могла подняться, я видела, как ты стоишь против них один. И я подумала: «Вот и все. Сейчас его убьют, а я даже не смогу ничего сделать». Никогда в жизни я не чувствовала себя такой... беспомощной. Даже в детстве, когда стояла над телами родителей, я хотя бы могла кричать. А там — не могла даже этого.