При упоминании Скита мы оба замолчали. Старый контрабандист остался там, на площади перед Сердцем, под грубым каменным плащом, который я набросил на его тело. У нас не было ни времени, ни сил, чтобы похоронить его по-человечески, и это добавляло к общей усталости горький привкус вины — еще один груз, который нам предстояло нести.

— Он бы посмеялся над нами, — сказала Серафина после долгой паузы. — Над твоим чаем и над моей ванной. Сказал бы что-нибудь вроде: «Эх, молодежь, размечтались о ерунде, когда мир рушится». И сам бы первым потребовал кружку эля.

— И был бы прав, — я слабо усмехнулся. — Мир действительно рушится. Мы только что отключили главный источник энергии, который питал Систему двести лет. Я не знаю, что сейчас творится наверху, но могу предположить, что хаос, паника и, вероятно, охота на тех, кого Архитекторы сочтут виновными. Так что ванна, чай и эль подождут.

Мы двинулись дальше. На третьи сутки тоннель начал подниматься, и воздух изменился, затхлая сырость Разлома, к которой мы уже привыкли, сменилась прохладным, почти свежим ветерком, тянувшим откуда-то сверху. Я почувствовал запах дыма и металла — запах Города, который я не ощущал больше двух недель, и который теперь показался мне почти родным. Где-то впереди забрезжил свет — не голубоватое свечение поющего мха, не золотистое сияние эхо-фонарей, а обычный, серый дневной свет, пробивавшийся сквозь решетку старой вентиляционной шахты.

— Выход, — прошептала Серафина, и ее голос дрогнул.

Мы выбрались на поверхность через заброшенную угольную шахту на восточной окраине Города, в районе, который назывался Золошлаковым — по понятным причинам. Здесь, среди холмов отработанной породы и ржавых остовов подъемных механизмов, никто не жил добровольно. Небо над Городом было затянуто низкими, тяжелыми тучами, но это было нормальное, осеннее небо, а не свод пещеры и я впервые за долгое время вдохнул воздух, который не был пропитан эфиром до состояния сиропа.

Город встретил нас хаосом. Это стало ясно, как только мы вышли на окраинные улицы и увидели первые признаки. Храмы-ретрансляторы, которые обычно гудели ровным, убаюкивающим басом, теперь работали с перебоями, их гул то стихал до едва слышного шепота, то взрывался оглушительным крещендо, от которого дрожали стекла в окнах. Эхо-фонари на столбах мигали, как в лихорадке, и некоторые из них погасли совсем, погрузив целые кварталы в непривычную темноту. На перекрестках, где обычно дежурили городские стражники, теперь стояли патрули Чистильщиков — по трое, по четверо, в серых плащах с эмблемами перечеркнутого камертона, и они проверяли документы у каждого прохожего, вслушиваясь в их голоса с той особой, хищной сосредоточенностью, которая не предвещала ничего хорошего.

— Они ищут Искаженных, — прошептала Серафина, утягивая меня в тень подворотни. — Сбои в системе — идеальный повод для зачистки. Архитекторы объявят, что во всем виноваты диссонансники, и начнут охоту на всех, кто хоть немного выбивается из гармонии.

— Значит, нам нужно укрытие, — ответил я, поправляя очки, которые чудом уцелели за время нашего путешествия, и одергивая грязный, изорванный плащ в тщетной попытке придать себе вид, хотя бы отдаленно напоминающий приличный. — Конспиративные дома «Шепота Искр» — они все еще действуют?

— Должны, — Серафина нахмурилась, припоминая адреса. — Если Инквизиция не добралась до них, пока нас не было. Ближайший — в Квартале Сломанных Камертонов, это в десяти минутах ходьбы, если идти дворами.

Квартал Сломанных Камертонов носил свое название не случайно, когда-то здесь располагались мастерские по ремонту резонансных инструментов, но после ужесточения законов Синода о «неканонических частотах» мастерские закрылись, а квартал превратился в лабиринт заброшенных цехов и полуразрушенных складов. Идеальное место для убежища подпольной организации — или для засады Инквизиции, что в нынешней ситуации было примерно одинаково вероятно.

Мы двинулись дворами, обходя патрули. Я развернул Сферу Тишины на минимальный радиус, чтобы заглушить звук наших шагов, и мы скользили тенями, как призраки, двое израненных, грязных, измотанных людей, которые две недели назад спустились в Разлом, а теперь вернулись в Город, который изменился почти так же сильно, как они сами. Конспиративный дом оказался в подвале бывшей красильной мастерской — неприметная дверь за грудой ржавых бочек, обшарпанная лестница, ведущая вниз, и просторное помещение, заставленное старой мебелью, пахнущей плесенью и сушеными травами. Нас встретила женщина лет пятидесяти, с усталым лицом и цепким взглядом, которая молча осмотрела Серафину, потом перевела взгляд на меня и коротко кивнула.

— Серафина. Ты вернулась. «Шепот» уже начал считать тебя погибшей, — ее голос был ровным, но в нем слышалось облегчение. — А это, надо полагать, тот самый Калеб Вэллс, о котором ходят слухи? Тот, что вырубил троих Чистильщиков в особняке брата Петроса и оставил Инквизитора Валена с носом?

— Слухи, как всегда, преувеличивают, — ответил я. — Чистильщиков было пятеро, и одного из них вырубила Серафина.

— Шестеро, — поправила Серафина. — Ты забыл сержанта на лестнице. Хотя тот скорее сам споткнулся о твою трость.

Женщина, чье имя, как выяснилось позже, было Марта, устроила нас в дальней комнате без окон, с двумя узкими койками и старым эхо-фонарем, который она включила на минимальную мощность. Пока Серафина обрабатывала свои раны остатками моих медицинских припасов, я слушал новости, которые Марта пересказывала торопливым шепотом, то и дело оглядываясь на дверь. Новости были тревожными: отключение Сердца — хотя никто наверху не знал истинной причины — вызвало цепную реакцию. Храмы-ретрансляторы, питавшиеся энергией Кворума, начали терять мощность, и вместе с ними посыпалась вся городская инфраструктура. Эхо-связь работала с перебоями, общественный транспорт встал, в некоторых районах начались перебои с отоплением и освещением. Синод объявил, что причиной всему — «диверсия диссонансных элементов», и Инквизиция получила чрезвычайные полномочия. По городу прокатилась волна арестов. Хватали всех, кто когда-либо подозревался в связях с Искаженными, всех, у кого находили запрещенные артефакты, всех, кто просто оказывался не в то время не в том месте. Небесный Чертог — парящий дворец Архитекторов — замолчал, его обычное гудение, которое жители Города привыкли игнорировать, как фоновый шум, прекратилось, и это молчание пугало больше, чем любые громкие заявления.

— Архитекторы напуганы, — закончила Марта. — А напуганный Кворум — это опасный Кворум. Они будут искать виновных, пока не найдут. Или пока не назначат.

— Они могут знать, кто мы, — сказал я. — Вален подозревает нас, вероятно, доложил Кассиану. Так что искать им долго не придется.

— Вален мертв, — неожиданно произнесла Марта, и мы с Серафиной обменялись быстрыми взглядами. — По крайней мере, так говорят. Его нашли в руинах обрушившегося камертона в Эфир-Граде — тело принесло подземной рекой в Верхние Уровни вместе с трупами его Чистильщиков. Кто-то из контрабандистов опознал его по алому подбою и доложил «Шепоту». Так что Инквизитор Вален больше не ваша проблема.

Я вспомнил обрушение камертона, и понял, что это Скит, сам того не зная, завершил то, что мы начали. Его диссонирующая нота не только дестабилизировала Певца, но и, вероятно, добила Инквизитора.

— Одной проблемой меньше, — мрачно заметила Серафина, затягивая повязку на предплечье. — Но Кассиан и остальные Архитекторы все еще живы. Сердце перенастроено, они теряют энергию, но это не значит, что они сдохли. Они будут цепляться за жизнь до последнего и будут пытаться восстановить контроль над Городом. Даже ослабленные, они опаснее, чем вся Инквизиция вместе взятая.

— Именно поэтому мы должны действовать быстро, — подытожил я. — У нас есть доказательства — дневник Холланда, карта, резонатор Скита, — и у нас есть показания, которые мы можем дать. Если мы сможем обнародовать правду о том, что Архитекторы сделали с Эфир-Градом, если люди узнают, что их энергия двести лет питала кучку бессмертных убийц... возможно, нам не придется сражаться в одиночку.