— Работает она, — фыркнул я, затягивая повязку. — Я предпочитаю термин «сотрудничество на взаимовыгодных условиях с элементами вынужденного взаимодействия».

— Зануда, — резюмировала Серафина беззлобно.

Повисла пауза. Скит закрыл глаза и, казалось, задремал, но я знал, что это не сон. Его пальцы, лежавшие на коленях, продолжали мелко подрагивать, а дыхание было неровным, с характерным присвистом, который появляется, когда легкие забиты пылью и эфирным конденсатом. Я закончил перевязку и уже собирался отойти, когда старик заговорил снова — глухо, не открывая глаз, словно обращаясь не ко мне, а к темноте туннеля.

— Я знал, что он там, — произнес он, и в его голосе не было ни страха, ни раскаяния — только бесконечная, всепоглощающая усталость, похожая на ту, что я слышал в голосе Певца. — Знал с самого начала. Когда ты показал мне карту Холланда, я понял: Певец будет ждать. Он всегда ждет. Двадцать лет назад я уже проходил этот путь, и он был там — и он убил их всех, одного за другим, как охотник, который не спешит, потому что знает, что добыча никуда не денется.

Серафина напряглась. Я видел, как побелели костяшки ее пальцев, сжимавших метательный диск. Скит продолжал — медленно, с трудом, словно каждое слово приходилось выдирать из себя с мясом:

— Когда он появился, нас было пятеро. Пятеро опытных, хорошо вооруженных мужчин: я, двое Техник-Магов, один Искаженный и проводник — старый отшельник, который клялся, что знает безопасный путь. Мы думали, что готовы. У нас были глушители, резонансные щиты, пара армейских «Воплей», которые я купил у контрабандистов за бешеные деньги. Мы думали, что справимся. А потом он запел, и все наше снаряжение превратилось в бесполезный хлам. Техник-Маги пытались настроить щиты, но его частота пробивала все, что мы выставляли. Искаженный — парень по имени Маркус, совсем молодой, твоих лет, — он кивнул на Серафину, — пытался глушить его своим диссонансом, как ты сегодня. Но не хватило сил. Певец разорвал его за несколько секунд.

Он замолчал, и в тишине я слышал только капанье воды где-то в глубине туннеля — размеренное, ритмичное, как метроном, отсчитывающий секунды до следующей катастрофы.

— А дальше? — тихо спросила Серафина. — Как выжил ты?

Скит открыл глаза и посмотрел на нее. В его взгляде было что-то, чего я не видел раньше: не страх, не хитрость, не цинизм, а нечто более глубокое, более темное, что он прятал тридцать лет и только сейчас позволил выйти наружу.

— Я отдал ему напарника, — сказал он. — Того самого, с которым мы вместе бежали из Города, вместе прятались от Инквизиции, вместе торговали на базаре. Когда Певец окружил нас и стало ясно, что мы не прорвемся, я предложил ему сделку. Я сказал: «Возьми его, а меня отпусти». И он взял.

Тишина, наступившая после этих слов, была тяжелой, как надгробная плита. Я смотрел на Скита и чувствовал, как внутри закипает холодная, знакомая ярость — та самая, которую я учился контролировать годами и которая сейчас грозила вырваться наружу. Серафина сидела неподвижно, и ее лицо превратилось в маску — безжизненную, застывшую, словно она отключила все эмоции разом, чтобы не сделать чего-то, о чем потом пожалеет.

— Ты продал своего напарника, — произнес я медленно, взвешивая каждое слово. — Того, кто тебе доверял. Того, с кем ты делил кров и хлеб. Ты просто взял и отдал его, чтобы спасти собственную шкуру.

— Да, — ответил Скит, и в его голосе не было ни защиты, ни оправдания. — Я отдал его. Он кричал, когда Певец высасывал из него эфир. Кричал несколько минут. А я стоял и смотрел. И когда все закончилось, Певец ушел — он держит слово, надо отдать ему должное, — а я остался жив. И с тех пор каждую ночь я вижу лицо своего напарника. Каждую ночь, парень, уже двадцать лет. И каждое утро просыпаюсь с мыслью, что лучше бы он убил меня тогда, потому что такая жизнь — это не жизнь, а бесконечное искупление, которое никогда не закончится, потому что прощать меня некому.

Я медленно поднялся. Правая рука сама собой сжалась на рукояти трости, и я почувствовал, как эфир внутри меня отзывается на ярость, как Сфера Тишины начинает пульсировать, готовая развернуться для атаки. Я смотрел на этого скрюченного, израненного старика, который только что признался в предательстве, и думал о том, что доверил ему наши жизни. Что мы шли за ним, полагаясь на его знание пути и на его обещание вывести нас к Эфир-Граду, а он двадцать лет назад продал своего товарища, чтобы спастись. Что мешает ему сделать это снова?

Серафина встала между нами. Она ничего не сказала — просто положила здоровую руку мне на грудь и остановила, мягко, но настойчиво. Ее ладонь была горячей даже сквозь рубашку, и искры с ее пальцев — мелкие, почти невидимые — перетекали на мою кожу, вызывая легкое покалывание. Она смотрела мне в глаза тем самым взглядом, который я видел после ночного разговора в моей квартире. Без осуждения, без страха, но с глубоким, всепонимающим спокойствием.

— Не сейчас, — произнесла она тихо. — Он нужен нам, чтобы дойти. Без него мы заблудимся в Ущелье Эха, и Певец найдет нас раньше, чем мы доберемся до города.

Я стиснул зубы. Каждая клетка моего тела требовала справедливости — быстрой, грубой, непосредственной, — но та часть меня, которая прошла выучку Джиан Вэя, знала, что Серафина права. Ущелье Эха, судя по описаниям Холланда, было местом, где любой звук возвращается многократно усиленным и где одна неосторожная нота может обрушить своды или привлечь внимание Певца с расстояния в несколько миль. Без Скита мы не пройдем. Без Скита мы умрем, как умерли все, кто пытался пройти до нас.

— Если ты предашь нас, — произнес я, глядя на старика поверх очков, — я убью тебя лично. Не Певец, не Искажения, не Инквизиция. Я это сделаю сам. И поверь, я умею делать это быстро или медленно, в зависимости от настроения.

Скит не отвел взгляда. Он посмотрел на меня с тем же спокойствием, с каким смотрел в глаза Певцу, и кивнул — коротко, скупо, но достаточно, чтобы я понял: он услышал.

— Я не предам, — сказал он. — Не в этот раз. Я должен увидеть город. Должен понять, за что погибли мои люди. За что погиб мой напарник, которого я продал. Я двадцать лет живу с этим грузом, и единственный способ сбросить его — это дойти до конца. Если Певец убьет меня там — что ж, по крайней мере, я умру, глядя ему в лицо, а не прячась в своей лавке среди хлама и воспоминаний. А если мы победим, я, может быть, наконец смогу спать спокойно.

Я долго смотрел на него, пытаясь понять, где заканчивается искренность и начинается очередная маска — одна из тех, которые старый пройдоха носил десятилетиями и менял так же легко, как я менял костюмы перед визитами клиентов. Потом перевел взгляд на Серафину. Она едва заметно кивнула, и я отпустил рукоять трости.

— Хорошо, — сказал я. — Вы доведете нас до города. А потом мы решим, что делать дальше. Но если я почувствую, что вы снова собираетесь откупиться чужой жизнью, я не буду ждать Певца. Я сам исполню его работу.

Скит впервые за все время слабо улыбнулся — криво, одними губами, но в этой улыбке было что-то похожее на благодарность.

— Справедливо, — произнес он, поднимаясь на ноги и морщась от боли в боку. — А теперь давайте двигаться. Ущелье Эха не ждет, и чем дольше мы сидим здесь, тем ближе Певец.

Ущелье Эха открылось перед нами через два часа пути, совершенно внезапно, без предупреждения, как это обычно бывает в Разломе, где пространство искажено настолько, что за поворотом может оказаться что угодно. От пропасти до подземного озера. Туннель резко расширился, и мы вышли на край гигантской расщелины, которая тянулась в обе стороны, насколько хватало глаз, и уходила вверх и вниз на десятки, если не сотни метров. Стены ущелья были покрыты все тем же поющим мхом, но здесь он светился не ровным светом, а вспыхивал и гас, реагируя на малейшие колебания воздуха, словно огромный, раскинувшийся на мили живой индикатор звука. На дне ущелья угадывались очертания древних построек — тартарианских, судя по характерным шестиугольным формам, — но они были так далеко, что казались игрушечными. Через ущелье был перекинут мост — узкий, без перил, выложенный теми же плитами из «поющего металла», и плиты эти, потревоженные вибрациями, гудели низкой, предупреждающей нотой.