Я долго молчал, глядя в огонь и перебирая ее слова, как четки. Потом произнес, тщательно подбирая каждое слово:

— Может быть. Но даже падальщик может выгрызть гнилое мясо так, чтобы осталось место для чего-то живого. Мы не изменим систему за один день, Серафина. Даже за год, даже за десять лет не изменим. Но если мы остановим Кворум, если разбудим Эфир-Град и покажем людям правду, которую Синод скрывал два столетия, — система даст трещину. И в эту трещину прорастет что-то новое. Не мы, так другие. Главное, чтобы трещина появилась.

— Звучит как план, — она усмехнулась, но усмешка вышла невеселой. — План, в котором мы расходный материал. Мы умрем, но трещина останется. Очень вдохновляюще, Вэллс.

— Я не говорил, что мы умрем, — возразил я. — Я сказал, что даже если мы умрем, это не будет бессмысленно. Но я предпочел бы выжить. Хотя бы затем, чтобы посмотреть на лицо Инквизитора Валена, когда тот узнает, что «диссонансная тварь» все-таки добралась до его секретов, а он не смог ее остановить, несмотря на все свои голосовые связки и пафосные речи. Удовольствие, которое я предвкушаю, возможно, мелкое и недостойное просветленного адепта «Ти-Шен», но я никогда и не утверждал, что достиг просветления.

Она тихо рассмеялась, и от ее смеха руны на стенах засветились чуть ярче. Я чувствовал тепло ее тела, слышал ее дыхание, ощущал легкое покалывание ее диссонансного поля — все это складывалось в странное, почти забытое ощущение покоя. Не мира — мира здесь не было и быть не могло, а именно покоя, краткой передышки между боями, когда можно на минуту расслабиться и представить, что мы просто мужчина и женщина, а не два Искаженных, за которыми охотится самая могущественная организация в истории Города.

— Если мы выживем, — произнесла Серафина, и ее голос изменился, стал мягче, интимнее, — что ты будешь делать?

— Открою новое дело, — ответил я. — У меня на столе уже лежит запрос от купеческой гильдии. Кто-то подделывает эхо-схемы для бытовых приборов, и гильдия теряет прибыль. Скучное, спокойное расследование с минимумом драк. Возможно, даже без единого покушения на мою жизнь.

— А я думала, ты скажешь что-нибудь романтичное.

— Романтика — это когда обещают звезды с неба и вечную любовь. Я же обещаю только то, что могу выполнить. Например, завтрак. Я приготовлю завтрак — настоящий, не походное варево Скита, а нормальную еду из продуктов, которые не были сушеными трижды. Яйца, бекон, свежий хлеб, может быть, даже овощи, если на рынке будет хороший завоз. И чай. Много чая, правильной температуры и с правильной заваркой.

— Это самое романтичное, что я от тебя слышала, — она подняла голову и посмотрела на меня с тем выражением, которое я научился распознавать за последние недели. В ее зеленых глазах плясали искры, те, что появлялись, когда она была по-настоящему счастлива. — Завтрак. Обещание завтрака — это то, ради чего стоит выжить.

— Я знал, что ты оценишь.

Она потянулась ко мне, и все остальное исчезло: костер, руны, храп Скита, холод Разлома, близость Певца, груз прошлого и неопределенность будущего. Остались только мы вдвоем в этом древнем убежище, построенном цивилизацией, которая тоже когда-то верила в свое бессмертие и ошиблась. Ее поцелуй был иным, чем тогда, в моей квартире на улице Медных Труб, после нападения Чистильщиков. Тот поцелуй был жестким, отчаянным, почти агрессивным — два раненых зверя, ищущих утешения в боли и крови. Этот был глубже, медленнее. В нем было не отчаяние, а надежда — та самая надежда, которую она только что отрицала и которую я только что защищал. Ее рука легла на мою шею, вторая, еще не до конца зажившая, скользнула по плечу, и я забыл о ране, о боли, о Валене с его проклятиями и о всем остальном.

Наши диссонансные поля соприкоснулись и сплелись в знакомую, ни на что не похожую гармонию. В прошлый раз я сравнил это с музыкой, но теперь понял, что ошибался, это была не музыка, а тишина. Та самая тишина, которую я создавал своей Сферой, но иная — не пустота, не отрицание звука, а наполненная, живая тишина, в которой было место только для нас двоих. Я чувствовал ее эфирное поле каждой клеткой тела. Легкое покалывание, тепло, вибрацию на частоте, которую невозможно измерить приборами. Искры с ее пальцев перетекали на мою кожу и гасли, не причиняя боли, словно признавая меня своим, и это было странно, потому что раньше ее искры всегда немного обжигали, даже когда она этого не хотела.

— Ты светишься, — прошептал я, и это не было метафорой. В темноте убежища, освещаемого только углями костра и бледным светом рун, ее кожа действительно испускала мягкое, золотистое сияние, похожее на свет далеких звезд, видимых только в полной тьме.

— Это ты виноват, — ответила она, и ее губы изогнулись в улыбке. — Твой диссонанс резонирует с моим. Я никогда... — она замолчала, подбирая слова. — Я никогда не чувствовала, что кто-то может быть на одной волне со мной. Все, кого я знала, либо боялись меня, либо пытались использовать. А ты — ты просто здесь. И это самое странное, что со мной случалось.

— Я тоже никогда не думал, что встречу кого-то, с кем можно не притворяться, — признался я, и это признание далось мне труднее, чем любой бой с Чистильщиками. — Джиан Вэй учил меня контролю. «Контролируй свой диссонанс, контролируй свои эмоции, контролируй свое лицо», — твердил он каждый день. Я так привык носить маску, что забыл, каково это — быть без нее. А ты пробила эту маску в первый же день, когда ворвалась в мой офис и потребовала, чтобы я помог тебе с расследованием. Помнишь?

— Ты тогда сказал, что я испорчу тебе утро, — она усмехнулась.

— Ты его испортила, — подтвердил я. — Но потом оказалось, что испорченное утро — это не такая уж большая цена за то, чтобы рядом был человек, которому не нужно врать.

Она ничего не ответила, только прижалась крепче, и мы лежали так, глядя в темноту и слушая, как угли в костре догорают, превращаясь в пепел. Скит по-прежнему храпел в своем углу, и его храп, который раньше раздражал, теперь казался почти родным — знакомый звук в чужом, враждебном мире. Я думал о том, что завтра нам предстоит встреча с Певцом, и о том, что наши шансы на выживание, если верить статистике, примерно один к двадцати. Но эта мысль не вызывала страха, а только холодную, спокойную решимость, которую Джиан Вэй называл «состоянием камертона». Когда камертон настроен и готов звучать, ему не важно, услышат ли его — важно, чтобы он звучал чисто.

Где-то в глубине Разлома, на самой границе слышимости, возник звук. Сначала я принял его за гул подземных вод или за вибрацию «поющего мха» — обычный шумовой фон, к которому мы уже привыкли за время пути. Но этот звук был другим, он нарастал медленно, неуклонно, как прилив, и в нем была структура. Одна-единственная нота, низкая и глубокая, которая звучала где-то далеко впереди, но отдавалась во всем теле, заставляя кости вибрировать в такт.

Стены убежища задрожали. Мелкая пыль посыпалась с потолка, и руны на плитах засветились ярче, реагируя на внешнее воздействие. Я сел, мгновенно сбрасывая остатки дремы, и нашарил трость. Серафина тоже была на ногах — ее глаза горели тем самым огнем, который предвещал боевую готовность, и искры уже срывались с кончиков пальцев, оставляя в воздухе крошечные светящиеся следы.

— Певец, — прошептал я, и это не было вопросом.

Скит проснулся мгновенно, так, словно и не спал, а просто ждал этого звука все последние часы. Его лицо, обычно насмешливое, стало серым, как пепел в костре, а глаза широко раскрытыми, безумными, как у человека, услышавшего собственный смертный приговор.

— Он близко, — голос старика дрожал. — Слишком близко. Мы не дошли до города, а он уже здесь. Этого не должно быть, он не покидает Сердце, он никогда не покидает Сердце, если только...

— Если только что? — спросила Серафина, сжимая в руке метательный диск.

— Если только его не послали за нами, — закончил Скит.

Нота повторилась, и на этот раз она была громче, ближе, отчетливее. Семьдесят два герца, частота сердечного сокращения, модулированная в убийственный импульс, — я узнал ее мгновенно, потому что уже слышал в особняке брата Петроса и в крипте Собора, когда Вален пытался разорвать мне сердце. Но там это был удар, резкий и короткий, а здесь — непрерывный, тягучий, как бесконечный похоронный марш, который вползал в каждую клетку, заставляя кровь вибрировать в жилах, а сердце сбиваться с ритма. Я развернул Сферу Тишины, расширяя ее до предела, до пяти метров в диаметре, и нота стихла, превратившись в далекое, приглушенное гудение. Но даже сквозь сферу я чувствовал эфирное давление, которое продолжало нарастать.