Здоровяк шагнул вперед, но я уже сместился вбок, используя «мерцание» — ровно настолько, чтобы оказаться у него за спиной, не привлекая лишнего внимания. Он развернулся с неожиданной для его комплекции скоростью, но тут вмешалась Серафина:

— Мы заплатим вдвое больше, чем он должен, — произнесла она, и с ее пальцев сорвались несколько искр. — Пропусти, и никто не пострадает.

Здоровяк перевел взгляд с меня на нее, что-то прикинул в уме и отступил, буркнув под нос:

— Последний контейнер в ряду. Только, если что, я вас не видел.

Скита мы нашли в дальнем конце базара, где торговали самым ценным и опасным товаром – знаниями. Его жилище представляло собой старый, проржавевший контейнер для эфирных реагентов, переоборудованный под лавку древностей. Стены контейнера были увешаны полками, на которых громоздились десятки, если не сотни артефактов. Резонансные камертоны, обломки эхо-схем, заспиртованные в банках образцы «поющего мха» редких видов, кристаллы, пульсирующие в такт вибрациям Разлома, и даже чей-то мумифицированный палец с перстнем, украшенным тартарианской руной. За прилавком, сгорбившись на расшатанном стуле, сидел человек и что-то чистил — судя по запаху, старый эхо-глушитель, давно отслуживший свое.

Грегор Скит оказался именно таким, каким его описывал Холланд: тощий, жилистый, с лицом, изрезанным глубокими морщинами, которые делали его похожим на печеное яблоко, забытое в духовке на несколько лишних часов. Его волосы, когда-то, вероятно, темные, теперь были пегими, с проседью, и торчали в разные стороны, словно он только что поскандалил с эхо-разрядом. Одет он был в засаленный жилет поверх некогда дорогой рубашки, а на носу у него сидели очки с толстыми линзами, перемотанные медной проволокой — дужка сломалась, а новую он то ли не мог купить, то ли не хотел тратить деньги на то, что можно починить. Но глаза за этими очками были острыми, цепкими, и я сразу понял, что передо мной человек, который прожил в Разломе тридцать лет и не просто выжил, а преуспел — а это, учитывая местные условия, говорило о многом.

— Грегор Скит? — осведомился я, останавливаясь перед прилавком и опираясь обеими руками на набалдашник трости.

Старик поднял глаза от своей работы, оглядел меня с ног до головы, потом перевел взгляд на Серафину и неожиданно ухмыльнулся, продемонстрировав щербатую улыбку, в которой недоставало примерно трети зубов.

— Смотря кто спрашивает, — ответил он скрипучим голосом, напоминавшим звук несмазанной тележной оси. — Если Инквизиция — то я не Грегор Скит, а скромный торговец древностями по имени... э-э-э... Маркус. Маркус Дверная-Ручка. Если клиенты — то добро пожаловать в лучшее заведение на Нижнем базаре. Второго такого все равно нет, так что определение «лучшее», не пустая похвальба, а констатация факта.

— Мы клиенты, — ответил я, доставая из внутреннего кармана фрагмент карты Холланда и кладя его на прилавок. — Нам нужен проводник. Август Холланд рекомендовал вас.

При упоминании имени Холланда лицо Скита на мгновение застыло с тем особым выражением, какое бывает у людей, услышавших имя покойника, с которым они были знакомы лично и чью смерть они предпочли бы не обсуждать. Потом он снова ухмыльнулся — но на этот раз ухмылка была менее уверенной, словно он прикидывал, сколько проблем принесут ему эти двое незнакомцев.

— Август, значит, — протянул он, откладывая глушитель. — Хороший был человек. Сумасшедший, как все одержимые, но хороший. Я слышал, его убили. Сердечный приступ, да? Очень удобный сердечный приступ. Прямо эпидемия какая-то.

— Именно поэтому мы здесь, — я слегка наклонился вперед и понизил голос. — Мы хотим закончить то, что он начал. И нам нужен человек, который знает путь.

Скит снял очки, протер их рукавом, снова водрузил на нос и уставился на меня с выражением, которое балансировало между любопытством и откровенным недоверием.

— Парень, — сказал он, — я прожил в Разломе тридцать лет, и за это время ко мне приходило, наверное, человек двадцать. Искатели приключений, одержимые ученые, сумасшедшие сектанты, пара шпионов Синода — кстати, их я сдал Искажениям, за что ни капли не извиняюсь, и все они хотели одного – попасть в Эфир-Град. Знаешь, сколько из них вернулось? Ноль. Ноль, парень. И я не то чтобы горю желанием пополнить эту статистику собственным именем.

— Однако вы ходили туда, — заметила Серафина. — Холланд писал, что вы были в окрестностях Эфир-Града и вернулись живым.

Скит перевел взгляд на нее, и его глаза на мгновение задержались на ее лице чуть дольше, чем того требовала простая вежливость, он явно заметил характерный искристый отлив в ее зрачках, выдававший Искаженную, и теперь по-новому оценивал ситуацию, просчитывая, сколько проблем могут создать два диссонансных клиента.

— Один раз, — признал он неохотно. — Двадцать лет назад. И я не то чтобы горжусь этой экспедицией, потому что из всей группы назад вернулся только я, и то не совсем целым. Хотите знать, почему? — он подался вперед и понизил голос до шепота. — Потому что там обитает Певец. Вы знаете, кто такой Певец? Нет? А я знаю. Я его слышал. И поверьте мне, нет таких денег, за которые я согласился бы услышать его снова.

— Певец — это страж Сердца Эфир-Града, — произнес я. — Архитектор-Отступник, чье тело состоит из металла и плоти, а голос убивает на расстоянии. Мы читали дневник Холланда. Мы знаем о частоте семьдесят два герца и о том, что ее можно нейтрализовать диссонансным полем. И, — я сделал паузу, позволяя Скиту осознать услышанное, — мы, возможно, единственные люди в этом городе, которые могут это сделать.

Я развернул Сферу Тишины, узко, прицельно, только вокруг прилавка, чтобы продемонстрировать Скиту свои возможности. Звуки базара исчезли, сменившись абсолютной, звенящей пустотой, и старик вздрогнул, потому что такой тишины он не слышал за все тридцать лет своего пребывания в Разломе. Даже здесь, вдали от храмовых ретрансляторов, всегда что-то звучало, гул подземных вод, вибрации «поющего мха», отдаленное эхо чьих-то шагов. Абсолютная тишина была противоестественна, и Скит, как человек, привыкший доверять своей акустической интуиции, мгновенно это оценил.

— Искаженный, — прошептал он, глядя на меня с новым выражением. — Диссонансник высшего порядка, с контролируемым полем подавления. Я думал, таких больше не осталось. Последнего, кого я встречал, Инквизиция сожгла на костре лет пятнадцать назад, и он не умел и половины того, что ты сейчас показал.

— Мой наставник умел, — ответил я, сворачивая Сферу. — И меня научил.

Скит помолчал, переваривая информацию. Потом его губы растянулись в медленной, хитрой улыбке, и я понял, что сейчас начнется торг — тот самый торг, ради которого старый пройдоха и затеял весь этот разговор, притворяясь, что его нужно уговаривать.

— Допустим, — произнес он, откидываясь на стуле и складывая руки на животе с видом человека, который перехватил инициативу и теперь будет диктовать условия, — допустим, я соглашусь провести вас к Эфир-Граду. Что я с этого получу, кроме риска быть сожранным Певцом?

— Золото, — коротко ответил я.

— Золото — это скучно, — отмахнулся Скит. — Золото я и сам могу заработать, продавая барахло туристам вроде вас. Мне нужно что-то более... существенное. Например, — он ткнул пальцем в Серафину, — твоя спутница — Искаженная, верно? И ты — Искаженный. У вашего брата есть одна полезная особенность, вы можете глушить эфирные поля. А у меня есть одна назойливая проблема — Певец, который уже много лет пытается меня найти и спеть мне колыбельную, от которой не просыпаются. Мне не нужно золото, парень. Мне нужна защита, которую могут обеспечить только Искаженные, способные создавать мертвые зоны. И еще, — он поднял палец, — если мы действительно доберемся до Эфир-Града, я хочу получить один артефакт из Сердца города. Любой, на мой выбор. Идет?

— Вы просите слишком много за услугу, которую еще не оказали, — заметила Серафина ледяным тоном, но я видел, что в ее глазах пляшут искры — верный признак того, что она заинтересована, но не хочет показывать этого.