— Ты не хочешь на занятие? — спросил он.

Она покачала головой.

— Почему?

— Не хочу.

— Из-за чего?

Майя молчала. Потом подняла глаза и сразу увидела меня.

И всё.

Будто кто-то щёлкнул выключателем. Лицо девочки дрогнуло, она вскочила и подбежала ко мне. Не обняла, нет. Просто вцепилась в рукав и уткнулась лбом мне в бок так, будто я была единственным понятным предметом в комнате.

Я оцепенела. У меня вообще не было сценария на такие случаи. Я умею спорить, язвить, считать деньги, выживать и не спать по ночам. А вот что делать, когда в тебя так тихо врезается чужая детская нужда, никто не объяснял.

— Привет, — сказала я осторожно.

— Ты пришла.

— Пришла.

— Я думала, он тебя выгнал.

Я подняла взгляд на Воронцова. Он стоял напротив, тоже смотрел, и в его глазах было что-то сложное. Не злость. Не только.

— Пока нет, — ответила я.

Майя шумно выдохнула, словно весь день держалась на одном страхе — что меня больше не будет.

— Они все скучные, — пожаловалась она. — И говорят со мной как с маленькой.

— Так ты и есть маленькая.

Она посмотрела на меня серьёзно.

— Но не глупая.

— А вот это факт.

На её лице мелькнуло что-то похожее на улыбку. Воспитательницы синхронно выдохнули. Психолог что-то быстро записала в планшет, наверняка пометив: «контакт установлен, объект оживлён, феномен изучить».

— Хочешь, — спросила я, — мы сядем?

Она кивнула.

Мы устроились на ковре у окна. Майя подтянула к себе коробку с карандашами и молча высыпала её между нами.

— Рисовать умеешь? — спросила она.

— Ужасно.

— Это хорошо.

— Почему?

— Те, кто хорошо умеют, потом говорят: тут не так, тут не так. А я не люблю, когда у меня не так.

Я невольно улыбнулась.

— Тогда я твой идеальный вариант. Я вообще во всём не так.

Она подумала и серьёзно кивнула.

— Да. Мне подходит.

Господи, ребёнок. Маленький, умный, раненый ребёнок.

Мы рисовали минут десять. Она — дом с жёлтой крышей. Я — нечто, подозрительно похожее на перекошенного кота после тяжёлой жизни. Майя наконец хихикнула, и это хихиканье моментально поменяло весь воздух в комнате.

Я чувствовала на себе взгляд Воронцова. Постоянный, внимательный. Он стоял чуть в стороне и ничего не говорил, но я почти физически ощущала, как внимательно он следит за каждой её реакцией рядом со мной.

— Ева, ты придёшь ещё? — спросила Майя, не отрываясь от рисунка.

Сердце неприятно сжалось. Вот почему такие сделки всегда грязнее, чем кажутся. Взрослые подписывают бумаги, договариваются, торгуются. А привязываются потом дети.

— Если разрешат, — сказала я.

— Я разрешаю, — моментально заявила она и повернулась к отцу. — Пап?

Он подошёл ближе.

— Мы это обсудим, — сказал он.

— Это да или нет?

— Это значит, что решения принимаю я.

— Это значит нет, — мрачно перевела Майя.

Я уже видела, как назревает буря, и прежде чем подумала, сказала:

— Иногда взрослые отвечают «не сейчас», когда боятся сказать «да» и потом не справиться.

Тишина.

Воспитательницы перестали дышать, психолог застыла, а Майя перевела взгляд с меня на отца.

— Он боится?

О нет.

Я медленно обернулась. Воронцов стоял так неподвижно, что был похож на памятник собственному гневу.

— Ева, — произнёс он очень спокойно, — на минуту.

Майя вцепилась в мой свитер ещё крепче.

— Нет.

— Майя.

— Нет! Ты её опять заберёшь, и она уйдёт!

Голос у девочки сорвался. Я осторожно коснулась её плеча.

— Эй. Я никуда не денусь за минуту, ладно? Я просто поговорю и вернусь.

— Обещаешь?

Я замерла. Плохое слово. Очень плохое. Для ребёнка, который уже боится потерь.

— Обещаю, что постараюсь, — сказала я мягко.

Она не сразу, но отпустила. Я встала и пошла за ним в соседнюю комнату.

Как только дверь закрылась, я развернулась:

— Не смейте так на меня смотреть.

— А как мне на вас смотреть? — спросил он тихо.

— Не как на человека, который только что пробил вашу броню.

Он приблизился. Неспешно. Опасно.

— Вы лезете туда, куда не имеете права.

— Я сказала правду.

— Вы ничего обо мне не знаете.

— Зато вижу. Вы боитесь, что она ко мне потянется, а вы не сможете это контролировать.

— Я контролирую всё.

— В этом и проблема.

Он остановился совсем близко.

— Считаете себя умной?

— На вашем фоне — особенно.

— Это ненадолго.

— Посмотрим.

Несколько секунд мы просто смотрели друг на друга. И это было плохо. Очень плохо. Потому что злость вдруг перестала быть единственным, что я чувствовала.

Он был слишком близко, слишком красив той опасной, мужской, холодной красотой, которую особенно хочется ненавидеть. И, кажется, он тоже это заметил — не мысль, не чувство, а сам факт напряжения.

— Не надо, — сказала я тихо.

— Чего именно?

— Смотреть так, будто вам стало интересно.

— А если стало?

— Тогда у нас обоих большие проблемы.

Он чуть наклонил голову.

— У вас слишком высокая самооценка для женщины, которая вчера мыла мои полы.

Я усмехнулась медленно, зло.

— А у вас слишком больное самолюбие для мужчины, которого можно было так легко вывести из себя.

— Вы не вывели. Вы лишь испачкали костюм.

— Не врите хотя бы себе.

Он выдохнул. Тоже медленно. Будто сдерживал не раздражение — что-то другое.

Потом отступил на шаг.

— Возвращайтесь к Майе.

— С удовольствием.

— И Ева.

— Что ещё?

— Не делайте из неё способ победить меня.

Я замерла. Потом очень тихо ответила:

— А вы не делайте из неё способ купить меня.

И вышла.

Глава 7

Глава 7

В тот же вечер мне прислали график. Не расписание — приговор с таймингом. Стилист, базовое интервью с психологом проекта, фотофиксация, куратор, знакомство с другими участницами, ужин в доме Воронцова. Я смотрела на экран и испытывала острое желание симулировать чуму. Телефон почти тут же пиликнул ещё раз — сообщение от Влада.

«Не нервничай. Никто тебя не съест. Ну, почти. P.S. На стилиста соглашайся, ты симпатичная, но очень прячешься».

Я уставилась на это сообщение с выражением глубокой личной неприязни и отправила в ответ лаконичное: «Сдохни».

Он мгновенно прислал: «Уже пытался. Не отпустили».

Именно в этот момент позвонил Макс.

— Ну? — спросил он вместо приветствия. — Ты уже в секте богатых людей?

— Я на испытательном сроке у сатаны.

— Значит, всё-таки согласилась.

— Да.

— Как себя чувствуешь?

Я хотела сказать «нормально», но не смогла.

— Как будто подписала договор на аренду собственного спокойствия.

— Мило. А деньги?

— Первый перевод сегодня ушёл в клинику.

На том конце повисла долгая пауза. Такая, в которой человек одновременно благодарен и ненавидит, что вообще вынужден быть благодарным.

— Ева…

— Только не начинай.

— Я просто…

— Нет. Даже не думай извиняться за то, что ты жив и тебе нужна помощь. Если кто-то из нас и должен извиняться, то точно не ты.

Он тихо выдохнул.

— Ладно. Тогда расскажи лучше, как там твой ледяной миллиардер.

Я помолчала. Вопрос был простой. Ответ — не очень.

— Он сложный, — сказала я.

— Перевожу: красивый и невыносимый.

— Перевожу: если ты сейчас не заткнёшься, я приеду и добью тебя подушкой.

— Всё, понял. Значит, прям плохо.

Очень плохо, Макс. Очень.

На следующий день стилист встретила меня с выражением лица женщины, которая всю жизнь мечтала реставрировать гуманитарную помощь.

— Ева, — пропела она, обходя меня кругом. — Ну что ж. База хорошая.

— Вы сейчас сказали это как продавец квартиры после пожара.

— Нет, милая, — улыбнулась она. — Я сказала это как человек, который уже видит, что можно сделать.