Боковым зрением я видела, как Арсений чуть напрягся. Но не остановил.

— Но я знаю, что дети очень хорошо чувствуют, когда взрослые врут. И когда им страшно. И когда рядом есть человек, который правда смотрит на них, а не на собственную роль в этой истории.

На веранде стало тихо.

— Если я здесь, — продолжила я, — значит, по какой-то причине одна девочка посмотрела на меня и не испугалась. Пока мне этого достаточно.

— Стоп, — тихо сказал Влад.

Оператор опустил камеру. Несколько секунд никто не говорил.

— Офигенно, — выдохнул Влад.

— Спорно, — сухо заметила Виолетта.

— Нет, дорогая. Это живое. Это будут смотреть.

Я отвела взгляд от камеры и наткнулась на Арсения. Он смотрел на меня так, будто только что услышал обо мне больше, чем хотел. И именно в эту секунду с веранды донёсся голос Майи:

— Она красивая!

Все обернулись. Майя стояла в дверях с плюшевым лисом и смотрела прямо на меня. Я почувствовала, как к щекам приливает тепло.

— Спасибо, — сказала я.

Она серьёзно кивнула, потом указала на отца:

— Но всё равно злая.

Влад согнулся пополам от смеха, Марго прыснула, даже Алина улыбнулась открыто. А я с огромным удовольствием увидела, как у Арсения дёрнулась челюсть.

— Майя, — предупредил он.

— Что? Это правда.

Она подошла ближе и встала рядом со мной, как будто давно решила, где её место. Потом подняла голову и спросила:

— Ева, а ты умеешь заплетать косички?

— Не очень.

— Это хорошо. Значит, будешь стараться.

Я засмеялась. По-настоящему, свободно, без защиты. И тут произошло то, чего я не ожидала. Я снова поймала взгляд Арсения.

Он смотрел не на Майю. На меня.

И в этом взгляде не было ни насмешки, ни раздражения. Только что-то тёмное, сосредоточенное и опасно тёплое. Как будто мой смех ударил по нему сильнее, чем ведро воды.

Я резко отвела глаза. Плохой знак. Очень плохой. Потому что рядом с таким мужчиной безопаснее, когда он тебя ненавидит. А не когда начинает смотреть так.

Глава 11

Глава 11

Первые неприятности пришли ровно в ту минуту, когда я на секунду решила, что, может быть, всё не настолько ужасно. Это случилось вечером, после съёмки, после бесконечных комментариев Влада, после того как Майя выпросила у меня обещание завтра показать ей, как рисовать «котиков с психикой». Я вышла в сад, чтобы хоть немного прийти в себя, и услышала женские голоса у боковой галереи.

— Я тебя умоляю, — тянула Виолетта. — Он с ней не останется. Это же очевидно.

— Не знаю, — спокойно ответила Алина. — Очевидно только то, что девочка к ней потянулась.

— Дети тянутся к ярким раздражителям. Это не равно доверию.

— Это и не равно любви, — заметила Марго. — Но Арсения, кажется, она реально цепляет.

— Арсения цепляет вызов, — отрезала Виолетта. — Он не из тех, кто влюбляется в уборщиц с тяжёлым характером.

Я застыла за поворотом. Вот и правда. Вот и моё место, определённое чужими словами — экзотика, раздражитель, контрастная фигура для оживления скучного набора.

— Ты так говоришь, будто уже его изучила, — лениво заметила Марго.

— Я быстро изучаю людей.

— И что же ты изучила? — спросила Алина.

Виолетта усмехнулась.

— Что Арсений Воронцов не позволит женщине вроде неё стать постоянной частью своей жизни. Для краткого всплеска — возможно. Для постели — скорее. Для статуса — никогда.

Меня будто ледяной водой окатили. Не потому что я сама об этом не думала. Думала, конечно. Но когда такие вещи звучат чужими губами, унижение становится материальным. Осязаемым.

Я уже собиралась уйти, пока меня не заметили, когда за спиной раздался голос:

— Подслушивать нехорошо.

Я дёрнулась так, что едва не впечаталась затылком в Арсения.

— Господи!

— Вряд ли он здесь.

— А вы, значит, везде.

— Пока получается.

— Вы что, следите за мной?

— За своим домом. В котором вы ходите и выглядите так, будто ищете, где лучше взорваться.

— Нашла. Спасибо.

Он перевёл взгляд в сторону галереи, откуда всё ещё доносились голоса.

— Что вы услышали?

— А вам зачем?

— Хочу знать, насколько испорчен вечер.

— Не льстите себе, — сухо сказала я. — Это не вы его испортили. Это ваши участницы очень стараются.

Он помолчал.

— Что именно они сказали?

Я резко посмотрела на него.

— А если процитирую, вы что? Всех построите? Лишите сладкого? Выгоните за классовую дискриминацию?

— Ева.

— Нет, правда. Зачем вам? Чтобы почувствовать себя справедливым хозяином положения?

Он шагнул ближе.

— Затем, что если в моём доме кто-то позволяет себе унижать вас в расчёте на то, что вы промолчите, мне нужно это знать.

Я замерла. Это сейчас была защита? Или у него даже человечность звучит как административная процедура?

— Это сейчас была защита? — подозрительно уточнила я.

— Это сейчас был порядок.

— А. Ну да. Простите. Забыла, что у вас даже человечность оформлена как должностная инструкция.

Он раздражённо выдохнул.

— Вы невозможны.

— Зато искренна.

— Это не всегда достоинство.

— А ваше постоянное желание всех контролировать — не всегда сила.

Он стиснул зубы.

— Что они сказали?

Я отвела взгляд. Плевать. Всё равно он или уже знает, или скоро узнает.

— Что вы не выберете женщину вроде меня для жизни. Что максимум — для всплеска, постели и шоу. Но не для статуса.

Несколько секунд он молчал.

Потом очень спокойно спросил:

— Вас это задело?

— Нет, — соврала я.

Он понял сразу.

— Потому что вы и сами так думаете, — сказал он тихо.

Я резко вскинула голову.

— А вы нет?

Вопрос повис между нами. Тяжёлый, неправильный, опасный. Он мог сейчас сказать что-нибудь жестокое, мог поставить меня на место, напомнить, кто я и где нахожусь. Но не сказал.

— Я думаю, — произнёс он после паузы, — что вы слишком привыкли заранее решать, где вам откажут, чтобы не ждать другого варианта.

И всё. Одной фразой залез туда, куда я не пускала даже себя.

— Ненавижу, когда вы умничаете, — сказала я.

— А я — когда вы врёте себе.

— Я не вру.

— Врёте. Вы с самого начала ведёте себя так, будто убеждаете не меня, а себя, что между нами пропасть, которую нельзя перейти. И если повторять это достаточно часто, становится не так обидно.

Вот теперь я действительно разозлилась.

— Между нами действительно пропасть, Арсений. И дело не только в деньгах.

— А в чём ещё?

— В том, как вы смотрите на мир.

— И как же?

— Будто всё можно организовать, переставить, оплатить, обезопасить. Даже чувства у вас будто по расписанию: вот здесь работа, вот здесь ребёнок, вот здесь боль, вот здесь контроль. А потом в какой-то момент вы удивляетесь, что рядом живые люди, а не детали вашей системы.

Он смотрел не мигая.

— Вы считаете, что знаете меня.

— Я считаю, что вы очень боитесь хаоса.

— А вы, похоже, считаете себя его воплощением.

— Я и есть хаос. В этом и разница. Я не делаю вид, что всё под контролем.

Он усмехнулся коротко, безрадостно.

— Нет. Это ваша защита.

— Иногда мне кажется, — прошипела я, — что вам не жена нужна и не мать для дочери. Вам нужен человек, который сможет дышать рядом с вами и не задохнуться.

Он шагнул вперёд. Я отступила на шаг и упёрлась спиной в колонну. Теперь отступать было некуда.

— А вы сумеете? — спросил он тихо.

Господи.

Вот зачем он так говорит? Зачем смотрит так, будто сейчас или окончательно добьёт, или заставит забыть, как вообще работает здравый смысл?

— Не льстите себе, — сказала я, но голос предательски сел.

Он это заметил. Конечно.

Его взгляд скользнул по моему лицу, по губам и вернулся к глазам. И в эту секунду воздух между нами изменился. Это уже был не только спор. Что-то тёмное, горячее, опасное.