— Нет, — сказал он твёрдо. — Это не правда. Взрослые написали глупости.

— Но тут фотографии, — она ткнула в экран. — Вы там так смотрите…

Я закрыла глаза. Спасибо, интернет. Спасибо огромное.

— То, как взрослые смотрят друг на друга, — сказал он, — не повод писать про ребёнка гадости.

— Но ты смотришь, — тихо сказала Майя. — И Ева тоже.

Тишина. Не романтическая. Не драматическая. А та, где ребёнок уже всё понял, а взрослые ещё нет.

Я села рядом с ней.

— Майя.

Она не отвела взгляд.

— Ты любишь папу?

Прямо. Сразу. Без брони.

У меня пересохло во рту. Я видела боковым зрением, как Арсений застыл.

— Я… — начала и замолчала. Потому что соврать нельзя. Отшутиться — подло. Сказать всё как есть — страшно.

— Я очень сильно к нему привязалась, — ответила я тихо.

Она нахмурилась.

— Это не ответ.

Господи. Конечно.

— Это честный ответ, который я могу дать сейчас.

Она повернулась к отцу.

— А ты любишь Еву?

Я услышала, как он медленно вдохнул. Очень медленно.

— Да, — сказал он.

Вот так. Без пафоса. Без оговорок. Без «по-своему». Просто да.

У меня всё внутри сжалось.

Майя перевела взгляд на меня. Потом на него. Потом вдруг выдала:

— Тогда почему у вас всё время лица, как будто вы оба обожглись?

Я закрыла рот ладонью. Арсений вдруг коротко, хрипло рассмеялся.

— Потому что так и есть, — ответил он.

И, кажется, именно в этом смехе было больше правды, чем в любых выверенных объяснениях.

— А мама? — спросила Майя уже тише.

Вот он, самый острый угол.

Арсений сел рядом с нами на диван.

— Мама — это отдельная сложная история, — сказал он. — И наша задача не в том, чтобы кого-то заменять. А в том, чтобы не врать тебе.

Майя молчала долго. Потом спросила:

— Значит, Ева может быть просто Евой?

— Да, — сказала я сразу.

— И это не меньше? — она смотрела только на меня.

У меня защипало в глазах.

— Нет. Это не меньше.

Она выдохнула, будто внутри отпустило какой-то узел.

— Ладно.

Потом вдруг ткнулась лбом мне в плечо. И в плечо Арсения — одновременно. Маленький мостик между двумя взрослыми идиотами, которые наконец перестали врать хотя бы в этой комнате.

Мы сидели так несколько минут. Тихо. И я вдруг поняла: вот она, семья. Не идеальная. Не удобная. Не упакованная в медиа-формат. А такая. Сломанная. Пугающая. Живая.

И именно поэтому — настоящая.

Позже, когда Майя уснула после слёз, вопросов и объятий, мы с Арсением снова оказались вдвоём в коридоре. Уже почти привычно. Почти опасно.

— Вы сказали это, — тихо сказала я.

— Что именно?

— Ей. Про любовь.

Он смотрел спокойно.

— Да.

— Зачем?

— Потому что она спросила.

Я нервно усмехнулась.

— Вы опять с этой вашей проклятой честностью.

— Вам же нравится.

— Нет. Она меня разрушает.

Он подошёл ближе.

— Взаимно.

Пауза.

— Арсений… — начала я.

— Я знаю, что это не вовремя.

— Да.

— И знаю, что это может всё усложнить.

— Да.

— И всё равно не откажусь от своих слов.

Я прикрыла глаза.

— Вы невозможный мужчина.

— А вы невозможная женщина.

— Это уже было.

— Значит, придётся жить с повторяющимся материалом.

Я фыркнула.

— Я тоже вас люблю, — сказала я.

И мир на секунду остановился.

Он замер. Потом очень медленно подошёл и обнял меня. Не поцеловал сразу. Просто прижал к себе так крепко, будто тоже слишком долго этого ждал.

Я уткнулась лбом ему в грудь и подумала, что иногда самые страшные слова — именно те, после которых вдруг становится спокойно.

Глава 44

Глава 44

Спокойствие длилось ровно до следующего утра. Потому что Инесса решила перейти к тяжёлой артиллерии.

Юристы принесли документы: ходатайство о пересмотре условий общения, намёк на возможное публичное обращение и пункт о «влиянии третьих лиц на эмоциональную зависимость ребёнка». То есть теперь я уже официально становилась проблемой на бумаге.

Я сидела в кабинете Арсения, читала эти формулировки и чувствовала, как по позвоночнику идёт холод.

— Это мерзко, — сказала я.

— Да.

— Она реально попытается представить меня как манипулятора?

— Её адвокаты попытаются представить как угодно всё, что ослабляет мою позицию.

— А вы?

— А я их уничтожу.

Я подняла глаза.

— Не надо так говорить.

— Почему?

— Потому что это уже не только ваша война.

Он посмотрел на меня долгим, внимательным взглядом.

— Вы жалеете?

Я замерла. Вот так вопрос. Не про бумаги. Не про Инессу. Про нас.

— О чём именно? — спросила тихо.

— О том, что случилось. О том, что вы сказали. Обо мне.

Пауза.

— Нет, — ответила я.

Он выдохнул почти незаметно. Но я увидела. Значит, ждал. Боялся. И от этого мне стало и теплее, и больнее одновременно.

— Тогда о чём жалеете? — спросил он.

— О времени.

— В смысле?

— Всё не вовремя, Арсений. Вы, я, Майя, Инесса, это чувство. Всё пришло в самый плохой момент из возможных.

Он подошёл ближе.

— А если бы пришло позже, вы бы решили, что не придумываете?

Я горько усмехнулась.

— Нет. Я бы решила, что мне повезло.

— А сейчас?

— Сейчас я думаю, что мне очень страшно.

Он остановился рядом.

— Мне тоже.

— Не похоже.

— Это потому, что я умею бояться с лицом, как будто считаю налоги.

Я невольно улыбнулась.

— Очень сексуальный талант.

— Осторожнее.

— С чем?

— Я и так держусь на морально-волевых.

Он сказал это так тихо, что меня сразу бросило в жар. Господи. Даже сейчас, среди юристов и угроз, он умудрялся звучать так, будто нас срочно нужно изолировать от общества.

— Не начинайте, — выдохнула я.

— Уже поздно.

— Это ваша любимая фраза.

— А ваша — «это плохая идея».

— Потому что обычно так и есть.

— Но мы всё равно делаем.

В дверь постучали. Вошёл Влад — напряжённый, быстрый, с планшетом в руках.

— У меня плохая новость.

— Ещё одна? — устало спросила я. — Я думала, мы уже выбрали дневной лимит.

— Эта хуже.

Он положил планшет на стол.

На экране был ролик. Снятый издалека, плохого качества, но достаточно. Мы с Арсением в саду. Тот самый вечер. Я, он, расстояние, которого почти нет. Момент, когда он касается моей щеки. Дальше запись обрывалась, но и этого хватало.

У меня заледенели руки.

— Откуда это?

— С камеры соседнего участка, похоже. Или кто-то сидел с длинным объективом. Уже льют в телеграм-каналы. Пока без поцелуя, но подтекст понятен.

Я медленно опустилась в кресло.

Вот и всё. Доигрались.

Арсений взял планшет, посмотрел. Лицо не изменилось. Только я уже знала: внутри сейчас ад.

— Уберите, — сказала я хрипло.

Влад убрал планшет, но было поздно. Картинка въелась в мозг.

— Теперь они будут писать, что я реально полезла в дом через ребёнка, — выдохнула я. — И что…

Я не договорила. Потому что это уже было не только про меня. Это было про Майю. Про то, что когда-нибудь и она это может увидеть.

— Нет, — сказал Арсений.

Я подняла на него глаза.

— Что — нет?

— Я этого не допущу.

— Арсений, это уже в сети!

— Значит, я сделаю так, чтобы следующий шаг был моим.

— Каким ещё шагом?

Он поставил ладони на стол и посмотрел прямо на меня.

— Открытым.

— Нет.

— Да.

— Даже не начинайте.

— Ева.

— Нет. Не надо сейчас объявлять миру, что вы влюбились в девушку из проекта посреди суда с бывшей. Это будет катастрофа.

Он смотрел так, будто уже всё решил.

— Она и так уже началась.

— Так не добивайте её.

— Я не добиваю. Я перестаю прятаться.

— А меня спросить не хотите?