— Ты сегодня тихая, — сказала Майя, забираясь на стул рядом со мной.

— Я экономлю силы.

— Для чего?

Я покосилась на её отца.

— Для борьбы с некоторыми очень упрямыми взрослыми.

— Это про папу? — невинно спросила она.

Воронцов отложил телефон и посмотрел на дочь.

— Майя.

— Что? Это правда.

Я фыркнула в чашку. Он перевёл взгляд на меня, и в этом взгляде не было ни раздражения, ни насмешки. Только тяжёлая внимательность, от которой мне вдруг стало очень неловко. Как будто он тоже не спал и тоже прокручивал в голове прошлую ночь.

После завтрака меня поймал Влад. Судя по выражению лица, его распирало от информации и тревоги одновременно — редкое сочетание для человека, который обычно питается хаосом, как витаминами.

— У нас новая проблема, — объявил он без предисловий.

— Как приятно. А старая уже надоела?

— Не ёрничай. Инесса узнала о вчерашнем эпизоде.

Я замерла.

— Мать Майи?

— Угу. И судя по тону адвоката, сегодня будет весело.

Я уставилась на него.

— Подожди. У неё есть адвокат?

— Ева, это мир богатых сломанных людей. Тут у всех есть адвокаты, психологи и очень плохие идеи.

Я почувствовала, как внутри неприятно холодеет.

— Арсений знает?

— Уже. Поэтому с утра у него лицо «сейчас я кого-нибудь закопаю». В принципе, привычное, но сегодня с особым блеском.

Я не удержалась и посмотрела в сторону кабинета. Дверь была закрыта, и почему-то именно это тревожило сильнее всего. Когда он на виду, с ним хотя бы понятно, в каком он состоянии. Когда закрывается — всегда хуже.

— Что она хочет? — спросила я.

— Формально — расширения общения с ребёнком. Неформально — напомнить, что жива и имеет права. А теперь ещё и повод получила: у дочери срыв, у отца проект с кандидатками, рядом какая-то ты.

— Какая-то я?

— Не цепляйся. Я образно. Очень образно. Очень осторожно образно.

— Влад.

— Всё, молчу. Но суть ты поняла.

Поняла. И именно от этого мне стало не по себе. Потому что как бы я ни злилась на Арсения, как бы ни считала его контролирующим и непереносимо уверенным в своей правоте, в одном я уже не могла себе врать: он любит дочь по-настоящему. А значит, всё, что связано с её матерью, будет бить по нему в самое живое.

Долго ждать не пришлось. Ближе к полудню я увидела, как он вышел из кабинета после звонка. Лицо было спокойным, слишком спокойным. Именно так выглядели люди, которые внутри уже перешли в режим боевых действий.

— Всё в порядке? — спросила я, прежде чем успела подумать, что вообще-то это уже не моя территория.

Он посмотрел на меня, и в глазах мелькнуло короткое удивление — будто не ожидал, что я спрошу не с колкостью, а всерьёз.

— Нет, — ответил он. — Но будет.

Конечно. Идеальный ответ человека, который никогда не позволит себе признать беспомощность открыто. Я уже хотела привычно огрызнуться, но не смогла.

— Вы не обязаны всё время делать вид, что у вас всё под контролем, — сказала я тихо.

Он молчал секунду. Потом спросил:

— А вы не обязаны всё время делать вид, что вас это не касается.

Я замерла. Несколько секунд мы просто смотрели друг на друга, и впервые в этом молчании не было ни борьбы, ни насмешки. Только усталость. Общая. Тяжёлая. И очень опасная.

— Меня касается Майя, — сказала я наконец.

— Я знаю.

— И вас, к сожалению, тоже.

На этот раз он чуть заметно усмехнулся. Не весело. Почти больно.

— Это, боюсь, взаимно.

Вот тогда я поняла, что всё зашло дальше, чем мне хотелось признавать. Намного дальше.

Глава 16

Глава 16

Инесса приехала на следующий день. Не в дом — пока ещё нет. В семейный центр при юристах и психологе, как будто речь шла не о ребёнке, а о сложном договоре. Я увидела её впервые в коридоре и сразу поняла: прошлое Арсения — это не какой-то абстрактный шрам. Это живая, красивая, очень усталая женщина, которая в один момент может перевернуть весь тщательно выстроенный порядок.

Она была высокой, светловолосой, с тем лицом, где красота уже давно не радость, а оружие и защита одновременно. И при этом — с глазами человека, который плохо спал не один год. Я ожидала ненависти, театра, холода. Но первое чувство было другое: напряжение. Будто мы обе понимали, что стоим на поле, где уже слишком много боли, чтобы позволить себе дешёвую драму.

— Вы Ева, — сказала она.

Это не было вопросом.

— А вы Инесса.

— Да.

На секунду мы просто смотрели друг на друга. Она первой перевела взгляд в сторону двери, за которой был кабинет психолога.

— Майя знает, что я здесь?

— Да.

— И как она?

Я чуть помедлила. Не потому что хотела уязвить. А потому что ответить честно в такой ситуации — это всегда как пройтись босиком по стеклу.

— Напугана. Но держится.

Она кивнула, и в этом кивке было больше боли, чем в любых возможных слезах. Потом очень тихо сказала:

— Справедливо.

Я не знала, что на это отвечать. Спас меня Арсений. Он подошёл с другого конца коридора и встал между нами не как собственник, а как человек, который слишком хорошо знает, насколько всё может пойти не туда.

— Пора, — сказал он.

Голос был ровный. Лицо — тоже. Только я уже научилась видеть, сколько усилия стоит ему этот ровный тон. Майя сидела внутри с психологом, и, когда нас позвали, первой рванулась не к нему и не к матери. Ко мне. Просто схватила за руку так крепко, что у меня сжалось горло.

— Ты будешь? — спросила она.

— Буду, если ты хочешь.

— Хочу.

Я увидела, как у Арсения дёрнулась челюсть. И поняла его. Потому что в такие моменты ребёнок должен искать опору в отце. А Майя искала её сразу в двух людях, и один из них — я. Чужая женщина, которая вообще-то пришла сюда по контракту.

Встреча длилась меньше часа, но по ощущениям — как будто целую зиму. Инесса говорила осторожно, как человек, который знает, что не имеет права на слишком резкое движение. Майя слушала с той страшной серьёзностью, которая у детей появляется только после боли. Арсений сидел так неподвижно, будто каждое его движение могло разрушить всё окончательно. А я просто была рядом и понимала: никакие инструкции, психологи и красивые формулировки не спасают, когда взрослые слишком долго ломали простые вещи.

После всё закончилось почти внезапно. Майя устала. Инесса — тоже. Психолог мягко завершила встречу, и в коридоре образовалась та особая тишина, которая бывает только после эмоциональной операции без наркоза.

— Ева, — тихо позвала меня Инесса, когда Майю увели пить воду.

Я обернулась.

— Спасибо.

Я не сразу нашлась с ответом.

— За что?

Она посмотрела в сторону, где стоял Арсений.

— За то, что не сделали хуже.

Это была странная благодарность. Неловкая. Почти неправильная. Но я, к своему удивлению, поняла, что она искренна.

— Я не ради вас, — сказала честно. — Я ради неё.

— Я знаю.

Она ушла первой. И я смотрела ей вслед с очень странным чувством. Это не была жалость. И не прощение. Скорее понимание: в этой истории нет красивых злодеев и безупречных жертв. Есть взрослые, которые что-то сломали, и ребёнок, которому теперь приходится жить среди осколков.

Когда мы с Арсением остались наедине у выхода, он вдруг сказал:

— Вы хорошо держались.

— Это комплимент?

— Констатация.

Я усмехнулась.

— У вас всё через протокол.

— Иначе получается хуже.

Я посмотрела прямо.

— Не всегда.

Он тоже посмотрел. Долго. Слишком долго.

— Вчера в ванной вы сказали иначе, — произнёс он тихо.

Я почувствовала, как сразу теплеют щёки.

— Вы сейчас серьёзно решили это вспомнить?

— Я это и не забывал.

Вот и всё. Одна фраза — и я снова стою не в коридоре, а на краю чего-то опасного, куда уже поздно делать вид, будто не тянет.

— Не надо, — сказала я.