— Мне плевать, как это выглядит.

— А мне нет! Потому что я живу не в вашем мире. Мне потом по этим улицам ходить. Мне смотреть людям в глаза. Мне работать. Мне жить. И я не хочу, чтобы после вашего проекта на мне навсегда висел ярлык девицы, которая пролезла в чужую семью через ребёнка.

Тишина.

Вот теперь попало. Не в его гордость. В моё унижение.

— Ева… — начал он.

— Нет. Дослушайте. Вы можете откупиться, отдавить, закрыть, переиграть. А я — нет. У меня одно лицо. Одна жизнь. И если я хочу сказать правду сама, вы не имеете права меня останавливать.

Он молчал долго. Потом очень тихо спросил:

— А если я скажу, что это не только про вашу репутацию?

Я замерла.

— Тогда про что ещё?

Он подошёл вплотную.

— Про то, что я не выдержу, если вас там размажут.

Сердце дёрнулось. Господи.

— Вы не можете всё время так делать, — выдохнула я.

— Как?

— Быть одновременно невозможным и…

— И?

— И таким.

Он слабо усмехнулся.

— Это у меня плохо контролируется.

— Неудивительно. У вас всё, что связано с чувствами, работает как аварийная система.

— А у вас как будто лучше.

— У меня хотя бы честнее.

— Врёте.

— Иногда.

Пауза.

Я шагнула ближе сама, потому что устала всё время только защищаться.

— Послушайте, — сказала я тихо. — Если я выйду и скажу это сама — не как ваша игрушка, не как участница шоу, а как человек, которому не всё равно на ребёнка, — это будет не слабость. Это будет моя позиция.

Он смотрел на меня так, будто одновременно хотел согласиться и запретить.

— Я должен быть рядом, — сказал он.

— Нет.

— Ева.

— Нет. Если вы сядете рядом, все будут смотреть не на мои слова, а на ваш взгляд.

Он замер. Потому что знал — я права.

— Тогда Влад, — сказал он.

— Тогда Влад.

— И жёсткий формат.

— И жёсткий формат.

— И ни одного вопроса о нас.

Я прищурилась.

— О нас?

Он не отвёл взгляд.

— Да.

— А у нас уже есть это слово?

— К сожалению, да.

Мне пришлось срочно отвернуться, потому что если бы я осталась смотреть на него ещё секунду, никакого интервью не понадобилось бы: всё уже было бы написано у меня на лице.

Глава 40

Глава 40

Интервью записывали вечером в небольшой студии, без зрителей и без прямого эфира. Ведущая оказалась женщиной лет сорока с умными глазами и лицом, которое не обещало сюрпризов. Слава богу. Влад лично выстроил всё так, будто готовил не интервью, а хирургическую операцию.

— Коротко. Чётко. Без истерики. Без слёз. Без романтизации, — повторял он уже десятый раз. — Ты не оправдываешься. Ты обозначаешь границы. Поняла?

— Нет, Влад, я пришла сюда спеть и упасть в обморок.

— Вот за что я тебя люблю — ты даже перед казнью умудряешься кусаться.

— Не называй это так.

— А как? Это медиаполе, детка.

Арсений сидел в соседней просмотровой. Он настоял, что физически рядом не будет. Но я знала — он там. За стеклом. Смотрит. И это добавляло сразу и сил, и паники.

Когда камера включилась, я вдруг перестала слышать всё лишнее. Только свет, вопрос и собственное дыхание.

— Ева, — мягко начала ведущая, — в последние дни ваше имя активно связывают с семьёй Арсения Воронцова и его дочерью. Что вы хотели бы сказать в первую очередь?

Я посмотрела прямо в объектив.

— Что в этой истории есть один человек, которого взрослые не имеют права использовать ни для мести, ни для скандала, ни для репутации. Это ребёнок.

Ведущая кивнула.

— Вас называют «новой женщиной в доме». Как вы к этому относитесь?

— Плохо. Потому что ребёнку не нужна новая женщина как предмет замены. Ребёнку нужны честные взрослые рядом.

— То есть вы не претендуете на роль матери для Майи?

У меня пересохло во рту. Я очень медленно ответила:

— На роль матери нельзя претендовать. Её нельзя выиграть, купить, выторговать или надеть как статус. Если ребёнок вообще когда-нибудь решает, кто для него близкий взрослый, это происходит не по команде и не по красивой картинке.

— А как происходит в вашем случае?

Пауза. Глубокий вдох.

— В моём случае есть девочка, которой сейчас очень тяжело. И если я рядом, то не ради титула. И не ради мужчины.

Ведущая чуть прищурилась.

— Тогда ради чего?

— Ради неё.

Тишина в студии стала почти физической.

— Вам не обидно, что часть общества воспринимает вас как охотницу за положением?

Я усмехнулась криво, безрадостно.

— Обидно, когда люди думают, что бедная девушка по умолчанию не может быть искренней. Что если ты не из их круга, значит, у тебя обязательно расчёт. Очень удобная логика. И очень грязная.

— Но вы правда из другой социальной среды.

— Да. И что?

— Для кого-то это значимо.

— Для кого-то всё значимо, кроме человечности.

Ведущая выдержала паузу.

— Последний вопрос. Если бы Майя сейчас вас слышала, что бы вы ей сказали?

Вот тут у меня внутри всё оборвалось. Потому что это уже было не интервью. Это было — прямо в сердце.

Я смотрела в камеру и видела не стекло, а её лицо. Её глаза. Её «не бросай нас».

— Я бы сказала, — начала я тихо, — что взрослые очень часто путают любовь, вину, страх и право. И из-за этого делают детям больно. Но если в её жизни есть хоть один взрослый, который не будет ей врать о своих чувствах и не исчезнет молча — значит, уже не всё потеряно.

Голос дрогнул на последнем слове. Совсем немного. Но я сама это услышала.

— Спасибо, — сказала ведущая. — На этом всё.

Свет стал мягче. Камеры выключились.

Я выдохнула так, будто до этого не дышала вообще.

Влад ворвался первым и схватил меня за плечи:

— Если это не сработает, значит, мир окончательно тупой.

— Спасибо за поддержку, — пробормотала я.

Я подняла глаза. За стеклом стоял Арсений. И по его взгляду я поняла: он слышал каждое слово. И сейчас смотрит так, будто я только что сделала что-то, после чего его сопротивление стало ещё более бесполезным.

Это было страшно. И, к моему стыду, чертовски приятно.

Глава 41

Глава 41

Интервью выстрелило.

Не «немножко приглушило шум». Не «смягчило фон». Именно выстрелило. К утру в сети было полно комментариев, колонок и обсуждений. Конечно, грязь никуда не делась, но главный тон всё же изменился. Появились тексты про этику, про право не превращать ребёнка в поле войны, про уважение к границам Майи. Моё имя впервые звучало не как приманка для скандала, а как голос здравого смысла.

Меня это не особенно радовало. Любая публичная поддержка означает ровно одно: тебя теперь знают ещё больше. Но одно было важно — Майя всё ещё ничего не видела. И это было единственным настоящим успехом.

Арсений пришёл ко мне в библиотеку без стука. Я подняла голову от книги и сразу всё поняла по лицу. Он был спокоен, собран, но в глазах стояло что-то слишком мягкое, чтобы считать это обычной вежливостью.

— Что? — спросила я.

— Ничего.

— Врёте.

— Возможно.

Он подошёл ближе.

— Я хотел сказать спасибо.

— Уже было.

— Повторю.

— Вы сегодня щедрый.

— Вы вчера были смелой.

Я закрыла книгу.

— Я вчера была злой, уставшей и очень не хотела, чтобы Майю рвали на куски.

— Это и называется смелостью.

Он стоял рядом со столом слишком близко для безопасного разговора. Я сидела, но чувствовала, что воздух уже снова становится густым.

— Влад сказал, что вас теперь полстраны считает голосом разума, — добавил он.

— Ошибка века.

— Нет.

— Да. Я вчера хотела разбить чашку о стену.

— И всё равно не разбили.

— Просто чашка была чужая.

Он усмехнулся. Потом стал серьёзнее.

— Я горжусь вами.

Вот после этого мне стало совсем трудно дышать нормально.