Майя отпустила меня и скрылась в комнате. А я медленно выпрямилась.

Он подошёл ближе.

— Спасибо, — сказал тихо.

Я моргнула.

— За что?

— За неё.

Слишком просто. Слишком честно. Совсем не похоже на него. Поэтому я сразу напряглась.

— Не делайте это привычкой.

— Что именно?

— Быть нормальным.

И вот тут он вдруг впервые по-настоящему усмехнулся. Не холодно, не опасно, не криво. Живо.

И, чёрт подери, от этой короткой, настоящей усмешки у меня на секунду выбило землю из-под ног.

— Спокойной ночи, Ева, — сказал он.

— Не уверена, что после вас она бывает спокойной.

— Это, боюсь, взаимно.

Он ушёл. А я осталась стоять в коридоре, прижав пальцы к слишком горячей шее и понимая, что мне нужно срочно, немедленно, любым способом перестать замечать в нём человека.

Пока не поздно.

Глава 13

Глава 13

Я не перестала.

Хуже того — на следующий день всё стало только заметнее. Дом Воронцова жил по странному принципу: снаружи это была крепость, внутри — постоянно ломающееся равновесие. Съёмки, встречи, персонал, занятия Майи, участницы, охрана, графики — всё на местах, всё организовано, всё под контролем. И при этом под этой безупречной поверхностью всё равно трещало. Я тоже трещала. Потому что каждое появление Арсения вызывало во мне уже не только злость, а я очень не хотела разбираться, что именно ещё.

— Ты сегодня тихая, — заметила Марго, пока мы ждали начала очередной общей сцены в зимнем саду.

— Я экономлю сарказм. Инфляция.

— Врёшь. Ты думаешь.

— Это тоже иногда случается.

Она подалась ближе и понизила голос:

— Только не говори, что о нём.

Я так резко повернула голову, что она расхохоталась.

— Господи, да ладно. У тебя всё на лице.

— Неправда.

— Правда. Ты смотришь на него так, будто хочешь одновременно ударить и узнать, как он целуется.

Я подавилась воздухом.

— Ты больная?!

— Нет, я наблюдательная.

— Ещё слово — и я тебя уроню в декоративный пруд.

— Не уронишь. Я тебе нравлюсь.

— Это, к сожалению, правда.

Марго улыбнулась, но почти сразу посерьёзнела.

— Я без стёба, Ева. Осторожнее. Арсений не из тех мужчин, с которыми можно флиртовать ради тонуса. Там если затянет — то по-настоящему.

Я хотела отмахнуться, но не смогла. Потому что где-то внутри уже понимала: поздно. Не в смысле любви — я ещё не была настолько безрассудной, чтобы назвать это так. Но что-то уже сдвинулось. Он перестал быть для меня просто богатым тираном с идеальной челюстью. Стал мужчиной. И именно это было самым опасным.

— У тебя был с ним роман? — спросила я, сама не ожидая от себя такого вопроса.

Марго удивлённо моргнула, потом фыркнула.

— Нет. Но предложения в воздухе витали.

— И?

— И я не дура. Я люблю драму на экране, а не внутри грудной клетки.

Это было сказано легко, но честно. И почему-то именно от этой честности мне стало ещё тревожнее.

Влад появился как по сигналу бедствия.

— Сегодня у нас игровая семейная сцена! — радостно объявил он. — Ничего сложного: совместное занятие с ребёнком, наблюдение за естественной динамикой, минимум вмешательства.

— Естественная динамика и камеры — прекрасное сочетание, — пробормотала я.

— Не ной. Ты для камеры рождена.

— Это проклятие?

— Скорее капитал.

Нас провели в большую светлую комнату, где на полу уже были разложены кубики, книжки и пазлы. Майя влетела туда первой, увидела меня и сразу просияла. Арсений вошёл следом — в тёмных брюках, тонком джемпере, без пиджака и всей своей официальной брони. Это было нечестно. Без строгого костюма он выглядел непозволительно живым. Мужчиной, а не титулом.

— Итак, — бодро сказал Влад, — задача простая. Провести сорок минут так, как будто камер нет.

— Тогда уберите камеры, — посоветовал Арсений.

— Ха-ха. Очень смешно. Начали!

Майя тут же потащила нас на ковёр.

— Будем строить дом!

— Символично, — тихо сказала я.

— Ничего символичного, — отрезал Арсений. — Просто игра.

— Конечно.

Мы сели по разные стороны от неё. И это было страннее всего: сидеть на полу рядом, касаться одних и тех же кубиков, слушать, как Майя деловито распределяет роли.

— Папа строит стенки. Ева — окна. Я — всё красивое.

— Амбициозно, — заметила я.

— Я ребёнок, мне можно.

— Справедливо, — согласился Арсений.

Я покосилась на него. Голос у него был мягче обычного. Это уже начинало меня нервировать почти так же сильно, как его жёсткость.

— Ты умеешь строить? — спросила Майя у меня.

— Нет, но очень убедительно делаю вид.

— Как папа?

Я поперхнулась смешком. Арсений медленно повернул голову к дочери.

— Майя.

— Что? Это комплимент.

Я всё-таки засмеялась. И он снова посмотрел на меня. Вот так и происходило в последние дни: взгляд за взглядом, фраза за фразой, натяжение, которое никто не называл, но все уже, наверное, чувствовали кожей.

Пока мы строили этот дурацкий дом из кубиков, Майя болтала без умолку. Про школу, про лиса, про то, что собака Молли умнее некоторых взрослых, про воспитательницу, которая «слишком сладко улыбается», и про то, что ей не нравится, когда на неё смотрят «как на маленькую трагедию».

Мы с Арсением одновременно замерли.

— Кто на тебя так смотрит? — спросил он.

Майя пожала плечами.

— Некоторые тёти.

— Какие?

— Разные.

Она не хотела говорить. Я это поняла сразу. Он — тоже. Но, в отличие от меня, тут же закрылся.

— Если кто-то делает тебе некомфортно, ты должна говорить, — сказал он.

— Я говорю.

— Тогда конкретно.

— Не хочу.

И в одну секунду между ними выросла та самая стеклянная стена, которую я уже успела заметить: он требует определённости, она защищается неопределённостью. Оба друг друга любят. Оба не знают, как говорить без потерь.

Майя сунула мне в руки треугольную крышу.

— Ева, держи.

Я взяла её, и наши с Арсением пальцы столкнулись на одном кубике. Ерунда. Мимолётное касание. Но меня будто током ударило. Я резко отдёрнула руку. Он — тоже. Слишком быстро для человека, которому всё равно.

Майя прищурилась.

— Вы странные.

— Это семейное, — сказал он.

— Не хочу такое семейное, — вздохнула она.

Я закусила щёку изнутри, чтобы не рассмеяться.

Сцена закончилась тем, что дом, конечно, развалился. Майя расстроилась ровно на секунду, потом объявила, что это даже лучше, потому что можно строить заново. Влад крикнул сзади что-то восторженное, камеры выключились, люди задвигались. А я осталась на полу, собирая кубики в коробку, потому что иногда проще занять руки, чем голову.

— Не надо, — услышала я сверху голос Арсения.

— Что именно?

— Собирать. Для этого есть люди.

— Удивительно. А я думала, у вас всё само себя убирает от страха.

Он опустился напротив и взял из моих рук несколько кубиков.

— Иногда вы разговариваете так, будто усталость — это отдельный язык.

— А вы — так, будто чувства вас оскорбляют.

— Не все.

— Только неудобные?

— Только те, которыми нельзя управлять.

Я замолчала. Потому что это было слишком честно. Слишком про него. И, если уж совсем начистоту, немного про меня тоже.

Он сложил кубики в коробку и сказал, не поднимая глаз:

— Майя к вам привязалась сильнее, чем я ожидал.

— Я знаю.

— И всё ещё готовы уйти, если станет слишком тяжело?

Я смотрела на его руки. Сильные, спокойные, чужие.

— А вы? — спросила я тихо. — Готовы меня отпустить, если поймёте, что вам это невыгодно?

Он поднял голову.

— Вы опять всё сводите к сделке.

— А что у нас ещё есть?

И вот тут случилось то, чего я не ожидала. Он ответил сразу:

— Больше, чем мне хотелось бы.

Воздух закончился. Я просто сидела на полу и смотрела на него, не в силах пошевелиться. Потому что это уже не было ни остроумием, ни двусмысленностью, ни игрой. Это было маленькое, кривое, почти вырванное из него признание. Но настоящее.