Тишина.

Да. Вот теперь я ему поверила полностью. Он действительно держался из последних сил.

— Что я могу сделать? — спросила я тихо.

Он посмотрел на меня и в этом взгляде было столько внутренней борьбы, что я почти физически её почувствовала.

— Ничего, — сказал он.

— Не врите.

— Ничего! — рявкнул он так резко, что я вздрогнула.

И тут же понял, что сорвался не туда. Я увидела это сразу. Он закрыл глаза, выдохнул, провёл ладонью по лицу.

— Простите, — сказал он глухо. — Не вам.

Я молчала. Потому что после его крика внутри осталась не обида. Боль. За него, за Майю, за то, как страшно человеку, привыкшему быть стеной, когда по этой стене бьют именно там, где она и так треснула.

— Арсений, — сказала я после паузы. — Посмотрите на меня.

Он открыл глаза.

— Вы сейчас не один, — произнесла я тихо, но чётко. — Понятно?

Он усмехнулся. Надломленно.

— Это вы себя успокаиваете или меня?

— Обоих.

— Плохой метод.

— Рабочий.

Он смотрел так, будто ещё секунда — и он либо отвернётся, либо сделает что-то очень неправильное. И, кажется, сам это понимал. Потому что отступил первым.

— Майе пока не говорим, — сказал он уже деловым тоном. — За полчаса до встречи я сам объясню. Кратко. Без деталей. Вы будете рядом, если…

Он осёкся.

— Если? — переспросила я.

— Если она захочет.

Вот оно. Снова это сложное чувство. Его ревность к тому, что дочь ищет опору не только в нём, и одновременно — необходимость принять, что иногда без меня ей будет хуже.

— Арсений, — очень тихо сказала я, — это не соревнование.

— Я в курсе.

— Правда?

— Нет.

Я вдруг почти улыбнулась. Потому что вот в таких честных, почти злых признаниях он становился пугающе настоящим.

В дверь постучали. Ольга.

— Простите. Майя спрашивает, почему папа приехал раньше и почему все ходят как на похоронах.

Я прикрыла глаза. Вот и всё. Время вышло.

Он поднялся.

— Иду.

Когда он проходил мимо меня, я вдруг схватила его за рукав. Он остановился.

— Что? — спросил он.

Я смотрела на него и в голове было пусто. Только один чистый импульс: поддержать.

— Не замораживайтесь с ней, — сказала я. — Не говорите только фактами. Ей сейчас нужен папа, а не судья.

Он несколько секунд молчал. Потом очень тихо ответил:

— Попробую.

И вышел.

А я осталась посреди кабинета и впервые за долгое время по-настоящему испугалась вечера.

Глава 29

Глава 29

Разговор с Майей происходил в гостиной. Арсений попросил всех выйти, но я осталась — по его молчаливому согласию, по её явному желанию и по собственной внутренней невозможности уйти. Майя сидела на диване, обняв подушку, и чувствовалось сразу: что-то не так. Дети слышат не слова. Атмосферу.

— Пап? — спросила она. — Что случилось?

Арсений сел перед ней на корточки. Не в кресло, не сверху вниз. На её уровень. Уже хорошо. Уже по-человечески.

— Сегодня ты увидишь маму, — сказал он.

Мир застыл.

Я услышала, как у меня самой сбилось дыхание. Майя моргнула один раз, второй.

— Какую маму? — спросила она совсем тихо.

Это было страшнее любого крика. Потому что в её мире слово «мама» давно стало не человеком, а дырой.

— Ту, которая тебя родила, — ответил он.

Она долго смотрела на него. Потом на меня. Потом снова на него.

— Зачем?

Ох, господи.

— Потому что она попросила о встрече, — сказал он. — И есть люди, которые решили, что попробовать нужно.

— А я хочу?

Вот она. Самая важная фраза.

Он опустил взгляд на секунду, потом снова поднял.

— Не знаю. Но если ты не захочешь продолжать, мы остановим. Я буду рядом всё время. Ева тоже — если ты хочешь.

Майя резко повернулась ко мне.

— Ты будешь?

— Если ты попросишь.

— Будь.

И вот тут я увидела, как на лице Арсения прошла тень. Не злость, не запрет — боль. Потому что в критический момент дочь инстинктивно тянулась не только к нему. И он должен был это принять.

— А она какая? — спросила Майя.

Мы молчали. Потому что что тут ответить? Красивая? Чужая? Опасная? Больная? Родная? Всё это было бы правдой и всё — недостаточно.

— Разная, — сказал он.

Майя сморщила нос.

— Это плохой ответ.

— Я знаю.

— Она меня любит?

Тишина рухнула в комнату так тяжело, что даже воздух стал вязким. Я увидела, как у Арсения напряглось всё тело. До костей. До того звериного ужаса, который не спрячешь ни одной выученной маской.

— Я не могу говорить за неё, — ответил он наконец.

Майя опустила глаза.

— Тогда это точно плохой ответ.

И только теперь я заметила, как сильно дрожат её пальцы на подушке. Я пересела ближе.

— Эй, — тихо сказала я. — Ты можешь не хотеть. Можешь бояться. Можешь злиться. Всё это нормально.

Она подняла на меня глаза.

— А если я посмотрю и она мне не понравится?

— Тогда не понравится.

— А если понравится, а потом она уйдёт?

Господи.

— Тогда будет больно, — честно сказала я. — Но это не значит, что ты виновата.

Арсений резко посмотрел на меня. Майя — тоже.

— А кто виноват? — спросила она.

Я медленно выдохнула.

— Иногда взрослые просто ломаются. И это очень несправедливо для детей.

Она задумалась.

— То есть мама сломалась?

— Возможно, — сказал он тихо.

— А ты?

Он посмотрел на дочь так долго, что у меня сжалось сердце.

— Я тоже, — ответил он.

Вот тогда Майя впервые заплакала по-настоящему. Не громко. Не истерично. Просто слёзы потекли сами, и она сказала сквозь них:

— Тогда почему вы оба делаете вид, что сильные?

Я не выдержала. Села рядом и обняла её. Она уткнулась мне в плечо. Арсений остался перед нами на корточках, глядя на дочь так, будто его сейчас разрывают изнутри.

— Потому что мы дураки, — выдохнул он.

Я вскинула на него взгляд. И впервые за всё время захотела его не спорить, не уколоть, не победить. Просто обнять.

Это было ужасно. Потому что значило слишком многое.

Встречу назначили в семейном центре. Нейтральная территория, игрушки, диваны, психолог, юрист, минимальная травма — насколько это вообще возможно в такой истории. Я ехала вместе с ними. Майя сидела между нами на заднем сиденье, теребила браслет на запястье и каждую минуту то касалась моей ладони, то искала глазами отца.

— Можно, если я не захочу, я скажу «хватит»? — спросила она, не глядя ни на кого.

— Да, — сразу сказал он.

— И вы уйдёте?

— Да.

— И ты? — она повернулась ко мне.

— Я с тобой.

Она кивнула и снова уставилась в окно. Он тоже перевёл взгляд туда. И вдруг его рука, лежавшая на сиденье, едва заметно сжалась в кулак.

Я смотрела на это и понимала: он боится не меньше неё. Просто его страх выглядит дорого, мужски и очень тихо.

Когда машина остановилась, я почувствовала, как у самой подгибаются колени. Потому что сейчас начнётся сцена, после которой никто уже не останется прежним.

Глава 30

Глава 30

Кабинет был слишком светлым для такого вечера. Слишком мягким. Слишком правильным. Будто дизайнеры помещения очень старались убедить всех входящих, что здесь безопасно. Но безопасность — это не пастельные стены и не плюшевые игрушки. Это люди. А люди сейчас были на пределе.

Психолог — женщина лет пятидесяти с очень спокойным лицом — встретила нас у двери. Юрист Инессы уже был внутри. И сама Инесса тоже.

Когда мы вошли, она встала.

И вот в этот момент я посмотрела на неё уже не как на соперницу, не как на бывшую жену мужчины, в которого я слишком невовремя начала проваливаться, а просто как на женщину, которая видит своего ребёнка после долгого отсутствия. На её лице было всё сразу: надежда, страх, вина, желание не спугнуть и та странная гордость, которая мешает людям рухнуть на колени даже тогда, когда очень хочется.