— С удовольствием, как только перестану быть предметом обсуждения, словно табуретка.

Он наконец перевёл взгляд на меня. На этот раз в нём было уже не только раздражение. Что-то ещё. Настороженность, может быть. Или попытка понять, кто я такая, кроме хамоватой уборщицы с суицидальными наклонностями.

— Как давно вы здесь работаете? — спросил он.

— Три месяца.

— Образование?

— А вы собеседование проводите или досье собираете?

— Ева, — неожиданно подал голос Влад, — лучше отвечай. Поверь, это самый мягкий вариант развития событий.

Я зло выдохнула.

— Учусь заочно. Педагогический. Логопедия и коррекционная педагогика.

На лице Воронцова ничего не дрогнуло, но Влад сразу оживился:

— О, уже интереснее.

— Ничего не интереснее, — отрезала я. — И это всё равно не делает меня участницей вашего цирка для богатых невротиков.

Майя до этого молчала, но тут подняла голову.

— А я хочу.

Мы все повернулись к ней. Она слезла с кресла, подошла ближе и встала рядом с отцом, хотя смотрела не на него, а на меня.

— Пап, я хочу её.

Вот это была формулировка. Будто я щенок, плед и новая жизнь в одном флаконе. Воронцов прикрыл глаза всего на секунду, но в этой секунде было столько усталости, что мне вдруг стало не по себе.

— Майя, — сказал он. — Людей не выбирают так.

— Ты сам сказал, что мне нужна мама.

— Я сказал, что ищу человека, с которым тебе будет хорошо.

— Мне с ней хорошо.

Я почувствовала совершенно неуместный укол в груди. Потому что дети не играют в политику. Они либо тянутся, либо нет. И эта маленькая чужая девочка сейчас говорила так просто, что даже мне стало нечем защищаться.

— Она смешная, — добавила Майя. Потом подумала и добила: — И не боится тебя.

Влад беззвучно закашлялся в кулак, скрывая смех. Я же еле удержала лицо, а Воронцов прикрыл глаза уже не от усталости — от безысходности.

— Майя, зайка, — осторожно вмешался Влад, — давай мы сейчас с папой и с Евой немножко поговорим, а потом обязательно всё решим.

— Ты врёшь, — спокойно сказала девочка.

— Иногда, — согласился он. — Но сейчас нет.

Она перевела взгляд с него на отца, потом на меня и вдруг подошла совсем близко.

— Ты уйдёшь? — спросила тихо.

Все мои острые ответы, колкости и защитные реплики куда-то исчезли.

— Я… не знаю.

— Не уходи.

Господи. Это было нечестно. Совсем. Когда взрослые давят, я умею кусаться. Когда так смотрит ребёнок, у которого внутри целая пустая комната вместо материнского тепла, всё становится сложнее.

— Майя, — уже жёстче сказал Воронцов.

Она вздохнула, как маленькая старушка, и ушла к двери. Уже на пороге обернулась:

— Если ты её обидишь, я с тобой не буду разговаривать.

Дверь закрылась. Несколько секунд никто не двигался.

Потом Влад развёл руками:

— Ну? Я же говорил.

— Выйди, — сказал Воронцов.

— С удовольствием. Только подумай головой, а не гордостью. Ребёнок, реакция, живой контакт, контраст, история — идеальный материал.

— Выйди.

Влад направился к двери, но возле меня задержался и шепнул:

— Если что, торгуйся. С них можно выжать очень много.

— Я всё слышу, — ледяным тоном сказал Воронцов.

— На то и расчёт, — хмыкнул Влад и исчез.

Мы остались вдвоём.

Вот тут стало по-настоящему неуютно. При свидетелях злиться легче. Есть на кого отвлечься. Есть где разбрасываться сарказмом. А когда в кабинете только ты и мужчина, которого ты только что облила грязной водой, всё становится заметно честнее.

Он подошёл к столу, взял салфетку и промокнул рукав рубашки.

— Сядьте, — сказал он.

— Постою.

— Это не предложение.

— А у меня, похоже, хроническая аллергия на приказы.

— Прекрасно. Значит, страдать будете молча.

— Вы всегда такой обаятельный или это только для персонала?

Он посмотрел почти с интересом.

— Вы действительно не боитесь.

— Ещё как боюсь, — честно ответила я. — Просто поздно уже.

Вот тут что-то мелькнуло у него в лице. Совсем чуть-чуть. Но я увидела: такая честность ему не привычна.

— Ваш поступок имеет последствия, — сказал он.

— Я догадалась.

— Вы напали на меня при свидетелях. На съёмке. В присутствии прессы.

— Напала — это громко. Там было полведра воды и накопленная классовая ненависть.

— Вы, кажется, не понимаете серьёзности положения.

— Нет, это вы не понимаете, как достали люди, которые разговаривают с теми, кто убирает за ними, будто у нас нет ни лица, ни достоинства.

Он выпрямился. Несколько секунд мы просто смотрели друг на друга.

— Вам нужны деньги? — спросил он вдруг.

Я вспыхнула мгновенно.

— Да вы…

— Это не оскорбление. Это вопрос.

— А если да? Что дальше? Купите мне новый характер?

— Нет. Куплю ваше участие.

Я уставилась на него, не веря.

— Вы серьёзно?

— Абсолютно.

— То есть вы решили, что можно достать чековую книжку и всё будет отлично?

— Нет. Отлично не будет. Но, возможно, будет функционально.

Я расхохоталась — от злости, усталости и абсурда.

— Вы невозможный человек.

— Мне часто это говорят.

— И много находится желающих сыграть маму вашему ребёнку за деньги?

Он замолчал, и тишина стала тяжелее.

— Слишком много, — ответил он наконец. — Но Майя не выбрала ни одну.

Я сглотнула. Это было сказано без игры, без жалости к себе, просто как факт.

— И вы решили, что теперь нужна я?

— Я пока ничего не решил. Но у вас есть сутки подумать над предложением.

— Каким именно?

Он назвал сумму.

Мир качнулся. Это были не просто деньги. Это были лекарства, реабилитация, долги, передышка. Возможность перестать каждую неделю считать, чем можно пожертвовать, чтобы хватило на самое важное.

Я ненавидела этот момент. Ненавидела себя за то, что не могу сразу швырнуть отказ ему в лицо.

Он это увидел. Конечно увидел.

— У вас сутки, Ева Ланская, — сказал он. — До завтра.

Я развернулась к двери, потому что если бы осталась ещё на минуту, либо согласилась бы, либо расплакалась от бессилия.

— И Ева, — остановил он меня.

Я обернулась.

— Если захотите облить меня ещё раз, используйте хотя бы чистую воду.

Я уставилась на него.

Он стоял с каменным лицом, и только в глазах — в самой глубине — было что-то очень похожее на насмешку.

— А вы, — ответила я, — в следующий раз не разговаривайте с людьми как с мебелью.

— Не обещаю.

— И я не обещаю.

— Уже заметил.

Я вышла, хлопнув дверью чуть сильнее, чем требовали приличия, и только в коридоре поняла, что у меня дрожат колени.

Глава 3

Глава 3

На улицу я вылетела с ощущением, будто только что пережила аварию, допрос и нервный срыв в одном флаконе. Возле входа уже топтались журналисты, и по их лицам было ясно: кадр с ведром разошёлся по внутренним чатам быстрее, чем я успела дойти до лифта. Кто-то курил, кто-то проверял телефон, кто-то стоял с видом стервятника, почуявшего мясо. Я натянула капюшон и попыталась проскользнуть мимо толпы незаметно. Наивная.

— Девушка! Это вы были наверху?

— Скажите, вы новая участница проекта?

— Как вас зовут?

— У вас роман с Арсением Воронцовым?

— Это была постановка?

— Вы давно знакомы?

Я прорывалась через них молча ровно три секунды. На четвёртой сдалась.

— Потому что у меня богатый внутренний мир, — огрызнулась я на особенно настойчивый микрофон.

— Так это правда? Вы участвуете?

— Вы из персонала клуба?

— Вы мать Майи?

— Вы с ума сошли? — выдохнула я.

Ко мне уже тянули телефоны, микрофоны, чужие руки. Кто-то наступил мне на шнурок, кто-то толкнул плечом, и в этот момент я вдруг очень ясно поняла одну вещь: Воронцов не соврал. После сегодняшнего меня действительно найдут все.