— Я отвезу.

— Нет, я сама…

— Ева.

Всего одно слово. Но в нём было столько твёрдой, беспощадной собранности, что я даже спорить не смогла.

До клиники мы доехали за рекордное время. Он вёл сам. Молча. Не успокаивая, не задавая лишних вопросов, не говоря фраз вроде «всё будет хорошо», от которых в такие моменты хочется ударить. И, наверное, именно за это я была ему благодарна сильнее всего.

— Что за осложнение? — спросил он один раз, не отрывая взгляда от дороги.

— Не знаю.

— Когда вы видели брата в последний раз?

— Вчера.

— Он был в порядке?

— Относительно.

Пауза.

— Сколько ему?

— Двадцать один.

Он коротко кивнул и больше не спрашивал. Только вёл. Я сидела рядом, вцепившись в ремень безопасности так сильно, что пальцы побелели, и думала только об одном: лишь бы успеть.

Врач встретил меня у входа в отделение. Я почти налетела на него.

— Что случилось?

— Успокойтесь, — начал он.

— Не надо мне это говорить! Что случилось?

Он вздохнул.

— После процедуры пошла тяжёлая реакция. Сильный болевой отклик, скачок давления, потом резкое ухудшение состояния. Мы стабилизировали, но ночь будет под наблюдением.

— Я могу к нему?

— На минуту.

— Да хоть на тридцать секунд.

Я пошла за врачом и только у палаты поняла, что Арсений идёт следом.

— Вы не обязаны… — начала я.

— Потом, — сказал он коротко.

Макс лежал бледный, злой и слишком взрослый для человека, которому должно было быть просто больно. Увидев меня, он слабо усмехнулся:

— Ну что, телезвезда. Даже помереть спокойно не дадут?

— Заткнись, — выдохнула я и села рядом. — Ещё раз так пошутишь — убью сама.

— Значит, жить буду.

— Макс.

— Что?

— Ты как?

Он поморщился.

— Как человек, которого попытались разобрать и собрать обратно инструкцией для мебели.

Мне защипало глаза. Снова это мерзкое чувство: облегчение от того, что он шутит, и ужас от того, что даже шутит он через боль.

— Врач сказал, ночь важная, — прошептала я.

— Ночь всегда важная. Особенно когда у тебя платная палата.

Он перевёл взгляд за мою спину и прищурился.

— Ого.

Я обернулась. Арсений стоял у двери — высокий, молчаливый, в тёмном пальто, совершенно неуместный и при этом почему-то сейчас очень нужный.

— Это… — начал Макс.

— Да, — мрачно сказала я. — Он самый.

— Миллиардер с мерзким характером?

— Спасибо за объективность, — сухо отозвался Арсений.

Макс чуть оживился.

— О, так вы и вживую разговариваете как в новостях.

— Максим, — простонала я.

— Что? Раз уж у нас тут историческая встреча.

К моему удивлению, Арсений подошёл ближе.

— Как вы себя чувствуете?

— Как человек, которого пытаются сохранить в рабочем состоянии, — честно ответил брат. — Но спасибо, что привезли мою сестру. И что, видимо, тоже платите за этот цирк.

Я закрыла лицо ладонью.

— Господи, почему у меня в семье все без тормозов.

— Потому что скучные долго не выживают, — прошипел Макс.

Я готова была провалиться сквозь пол от стыда. Но Арсений, к моему удивлению, не обиделся. Только чуть выдохнул, будто сдержал что-то — раздражение или, хуже того, смех.

— Я подожду снаружи, — сказал он.

И вышел.

Макс перевёл на меня слишком внимательный взгляд.

— Ну?

— Что ну?

— Ты на него так смотришь, будто хочешь одновременно придушить и раздеть.

— МАКС!

— Я лежачий, мне можно.

— Ты невозможный.

— А он красивый, да?

— Ещё слово — и я отключу тебе кислород лично.

Он закрыл глаза, всё ещё усмехаясь.

— Значит, красивый.

Я взяла его за руку. Тонкую, тёплую, слишком родную.

— Не делай так больше, ладно? — прошептала я.

Он открыл глаза уже без шутки.

— Я не специально, Ев.

— Знаю.

— Ты плакать собралась?

— Нет.

— Врёшь.

— Да заткнись ты уже.

Он сжал мои пальцы.

— Всё будет нормально.

— Ненавижу, когда больные успокаивают здоровых.

— Ты не здоровая. Ты просто ходячий стресс.

Я фыркнула сквозь ком в горле.

— Отдыхай.

— А твой Воронцов?

— Он не мой.

— Пока, — пробормотал Макс и снова прикрыл глаза.

Вот так. Даже полумёртвый — всё равно язва.

В коридоре было тихо. Ночь делала больницы одинаковыми: какие бы ни были стены, в них всегда пахнет ожиданием и бессилием. Арсений стоял у окна и разговаривал по телефону на немецком — коротко, резко, быстро. Я почти ничего не понимала, но слышала интонацию: деловую, собранную, контролирующую мир даже в два часа ночи.

Когда он отключился, я подошла ближе.

— Вам не обязательно было оставаться, — сказала я.

— Я знаю.

— Тогда зачем?

Он повернулся. В тусклом больничном свете его лицо казалось ещё жёстче. И ещё усталее.

— Потому что вы сейчас не в состоянии быть одна.

У меня перехватило дыхание. Слишком прямо. Слишком точно. Слишком беззащитно для фразы, сказанной им.

— Не надо так говорить, — тихо сказала я.

— Как?

— Как будто вам не всё равно.

Он несколько секунд просто смотрел на меня.

— А если не всё равно?

Вот так. Без подготовки. Без возможности выставить сарказм вперёд, как щит.

— Это плохая идея, — ответила я почти шёпотом.

— Согласен.

— Тогда зачем вы это сказали?

— Потому что вы спросили.

Я усмехнулась слабо, почти без сил.

— Мне кажется, мы с вами когда-нибудь друг друга добьём.

— Или спасём, — сказал он тихо.

И я резко подняла глаза. Нет. Вот нет. Нельзя стоять посреди ночной больницы, у палаты брата, быть вымотанной, испуганной и слышать от такого мужчины такие слова.

— Не говорите больше так, — попросила я.

— Почему?

— Потому что я сейчас слишком устала, чтобы правильно реагировать.

Он шагнул ко мне. Снова эта близость. Снова слишком мало воздуха. Снова пульс предательски сильнее.

— А как правильно? — спросил он.

— Не знаю.

— Зато я знаю, как неправильно.

— И как же?

Он смотрел мне в лицо так внимательно, будто видел не усталость, не злость, не броню, а меня настоящую — уязвимую, измотанную, готовую рассыпаться.

— Вот так, — сказал он.

И взял меня за плечи.

Не жёстко. Не властно. Просто крепко. Как человека, который сейчас развалится, если его не собрать руками.

Я застыла. Потому что это было не похоже на флирт, игру или красивый жест. Это было слишком настоящее.

— Ева, — тихо произнёс он. — Дышите.

И только тогда я поняла, что действительно почти не дышу. Вдох. Ещё. Медленно.

Его ладони были тёплыми. Надёжными. Непозволительно правильными в этот момент.

— Вот так, — повторил он. — Хорошо.

Я смотрела на него и чувствовала, как внутри что-то опасно, необратимо сдвигается. Потому что холодный тиран, с которым я воюю, не должен уметь держать меня так, чтобы у меня переставали дрожать руки.

Это было нечестно.

— Арсений… — выдохнула я.

И именно в этот момент из палаты выглянула медсестра.

— К пациенту пока нельзя. Но можно принести чай, если хотите.

Он сразу убрал руки. Реальность вернулась резко, почти болезненно.

— Да, — сказала я слишком быстро. — Да, спасибо.

Медсестра ушла.

Мы остались стоять друг напротив друга, уже с нормальной дистанцией, но будто всё ещё помнили, что было секунду назад.

— Вы специально так делаете? — спросила я хрипло.

— Как?

— Сначала бесите, потом…

— Потом?

— Неважно.

Он опустил взгляд на мои пальцы. Они всё ещё дрожали. Тогда он снял с себя пальто и молча накинул мне на плечи.

Я хотела сказать, что не надо. Хотела вернуть. Хотела съязвить. Но вместо этого просто стояла. Потому что пальто было тёплым. Потому что пахло им. Потому что я слишком устала.

— Это тоже часть контракта? — тихо спросила я.