Самолет дрожит. Я снова смотрю в иллюминатор. В стекле на миг появляется странная картина: круг на земле, выложенный символами, и человек в этом круге стоит неподвижно, будто его держит что-то невидимое. Синий свет поднимается снизу вверх, по телу, рукам, лицу. Я моргнул, и странная картина пропала, но, по пальцам прошел холодок, будто я коснулся льда. Посмотрел еще раз, и увидел только серый ватный суп облаков и редкие разрывы, из которых иногда вываливается тонкий кусок синего неба.

Я один это видел?

Никогда не любил летать. Не боюсь, нет. Просто раздражает отсутствие контроля. Ты сидишь пристегнутый к креслу, с пластиковым стаканчиком в руках, пока где-то впереди незнакомый мужик управляет самолетом.

Давайте знакомиться, меня зовут Максим Воронов, я двадцатипятилетний миллионер, который наконец-то нашел свободное место под солнцем.

Телефон в режиме «в самолете», но вайфай уже выдали. Я открываю почту без особого интереса: три письма от юристов, два от фонда, одно от аналитика, который снова пишет «важно, посмотреть до конца недели», и сверху висит новое сообщение от Ильи.

Тема: «Макс. Прости».

У меня неприятно холодеет ладонь. Илья никогда так не пишет. Он мастер иронии, сарказма и дурацких гифок, но не коротких трагичных тем без смайликов.

Почта грузится дольше, чем нужно. Самолет слегка трясет. Пока появляются первые строки текста, я успеваю подумать только одно: если это рак, смерть или «я уезжаю в монастырь», я сделаю все, чтобы помочь ему.

Но это не рак и не монастырь. Это хуже.

Письмо Ильи начинается с фразы: «Макс, если ты читаешь это, значит я совершил ужасное».

Письмо длинное. Несколько страниц, разбитых на абзацы. Он явно писал его не за один раз.

«Макс, я знаю, как ты относишься к определенным заказам. Ты всегда говорил, что не хочешь, чтобы наши вещи использовали для силовых сценариев. Я был с тобой согласен. Я правда был. Но я должен объяснить, что происходит, пока еще могу. Все началось полгода назад…»

Полгода назад к нам в офис пришли люди без бейджей. Не военные с погонами, не угрюмые генералы. Наоборот: аккуратные, спокойные, с вежливыми улыбками и визитками, где названия служб были написаны так расплывчато, что было непонятно, чем они занимаются.

— У вас есть модуль, который способен анализировать поведение людей в толпе? — спросил один из них, высокий, седой, с аккуратными руками пианиста.

— Есть прототип — ответил я. — Мы делали его для ТРЦ, чтобы отслеживать поток клиентов.

— Прекрасно. А вы готовы адаптировать его под наши задачи?

«Наши задачи» подразумевали не торговые центры. «Наши задачи» подразумевали массовые мероприятия, режимные зоны, закрытые объекты. Я смотрел на них и вежливо улыбался.

— Нет.

Они не удивились.

— Почему? — спокойно уточнил тот, что с руками пианиста.

— Потому что это противоречит нашему внутреннему регламенту работы с данными клиентов.

— Вы сами этот регламент придумали.

— Да.

Мы поговорили еще минут двадцать. Я им объяснил, как сильно наш бренд завязан на этике, как важно доверие клиентов, как мы не будем внедрять наши алгоритмы туда, где они будут использоваться против людей.

Они ушли так же спокойно, как пришли.

Через месяц у нас начались проблемы с проверками. Через два — странные задержки на таможне с поставками компонентов. Через три — мы потеряли два тендера, которые были фактически уже в кармане. Я видел в этом систему, но упрямо делал вид, что это совпадения.

У Ильи была младшая сестра, Лена.

«Макс, я не могу оставить это между строками. Они пришли не к нам в офис. Они пришли к ней. Забрали прямо с улицы, не предъявив ничего. На следующий день мне позвонили…»

Я представил это слишком отчетливо. Телефон вибрирует ночью. Илья берет трубку. Холодный, спокойный голос сообщает:

«С вашей сестрой все в порядке. Пока. Если хотите, чтобы так и осталось, нужно обсудить условия сотрудничества».

Илья никогда мне этого не рассказывал. Ни одного намека. А я, идиот, был слишком занят переговорами с фондом, подготовкой к новой стадии, свадьбой, тысячей задач, которые казались важнее.

Самолет снова тряхнуло сильнее. Где-то в салоне коротко вскрикнули, кто-то нервно засмеялся. Стюардесса прошла по проходу, улыбаясь привычной пластиковой улыбкой.

Я почти не замечал этого. Письмо Ильи втянуло меня целиком.

"Макс, я понимал, что если скажу тебе, ты не согласишься. Ты пойдешь бороться, поднимать шум, поднимать адвокатов. Или попытаешься вытащить ее через свои контакты. Но они играют не по правилам. Они сразу обозначили: любая попытка сопротивления, и ее просто не станет. Не арест, не суд. Исчезновение. Я видел людей, которые возвращались из их кабинетов… точнее, не возвращались.

Мне дали выбор: либо я веду тебя на встречу с «партнерами» в Сингапуре, где вы спокойно обсудите «продажу технологии», а по дороге случится ожидаемый технический сбой самолета. Либо Лена пропадает, и я живу дальше, зная, что убил ее своим отказом.

Ты сейчас, наверное, кипишь от злости и думаешь, что я продался. Но я правда пытался найти выход. Я тянул время, придумывал отговорки, переносил встречи. Они постепенно закручивали гайки. На прошлой неделе мне прислали видео с Леной. Она в комнате без окон, с наручниками, но живая. И фраза: «Последняя отсрочка закончилась».

Я выбрал. Я выбрал ее. И я выбрал тебе не врать хотя бы в конце".

Я чувствую, как меня подташнивает. Не от турбулентности. От понимания, каким именно рейсом я лечу. Сингапур. Переговоры с «фондом из Азии». Возможность открыть новый рынок. Илья сам убеждал, что нужно лететь лично, что я «лучше общаюсь с инвесторами». Сам настоял на этом рейсе, говорил, что сам пока останется, закроет пару дел.

Я тогда даже не задумался. Сейчас каждый его аргумент всплывает, как яркая метка: искусственно ровный тон, немного слишком много логики, слишком правильные фразы.

Я вцепляюсь в подлокотники. Кожа на ладонях мокрая. Я пролистываю письмо дальше.

"Я не прошу прощения. Я даже не уверен, что имею на это право. Я просто хотел, чтобы ты знал правду.

Если вдруг это письмо дойдет до тебя до… сам понимаешь… попробуй хотя бы не паниковать. Ты все равно ничего не успеешь изменить. Они контролируют слишком много. Но я должен был хоть что-то сделать честно.

Я буду жить с этим всю жизнь. Если дадут.

Твой Илья".

Письмо заканчивается. Экран телефона снова показывает список входящих. У меня звенит в ушах.

«Ты все равно ничего не успеешь изменить», пишет он. Может быть, он и прав. Но сидеть здесь, как кролик под колесами, я тоже не умею.

Я выключаю авиарежим. Сеть, разумеется, не появляется. Самолет снова дергает, теперь уже ощутимо. Где-то впереди слышны приглушенные голоса стюардесс, одна проходит обратно с напряженным лицом. Ее улыбка чуть дрожит.

Я поднимаю руку.

— Простите, что происходит?

— Небольшая зона турбулентности, сэр, это нормально — отрабатывает она учебную фразу.

Нормально это когда слегка трясет. Сейчас нас как будто толкают сбоку гигантской ладонью. Я снова смотрю в письмо, словно надеясь найти там приписку: «Шутка. Я все отменил».

Ничего.

Он верит, что я ничего не успею. Ну что же, если меня хотят списать, пусть попробуют.

Я открываю служебное меню развлечений, где можно связаться с бортпроводником. Пишу короткое сообщение: «У меня есть информация о возможной угрозе рейсу, нужно поговорить с пилотом». Система выдает вежливую ошибку.

Я встаю, отстегнув ремень, и делаю шаг в проход. Самолет резко проваливается вниз. Кто-то громко кричит, с полки падает сумка, по проходу катится пластиковый стаканчик. Я хватаюсь за спинку кресла, удерживаясь на ногах.