— Ну вот что с тобой делать, Бэмби? — игриво протянул Анджей, зарываясь носом в ее карамельные волосы. — Если тебя не связывать, ты ведешь себя как непослушный ребенок. Откуда у тебя с собой презерватив — настолько тщательно все спланировала?

— Нет, конечно. У меня всегда они есть в сумочке. Элен с подросткового возраста требует, чтобы носила с собой, — насмешливо фыркнула Габи. — Впервые не зря.

— Ну, у нее в этом плане жизненный опыт еще тот, конечно…

Они синхронно рассмеялись, теряя все отголоски напряжения и сплетаясь еще теснее. Габи потерлась щекой о грудь Анджея, словно котенок, вызывая щемящее чувство внутри. То самое, появление которого он и предсказывал — но теперь вряд ли мог откатить время назад. Поздно. Девочка-Бэмби уже прокралась в душу, и когда приподнялась, заглядывая ему в глаза — стала полноправной хозяйкой сердца.

— Так откуда у тебя шрам на самом деле? — невинно похлопала она ресницами, даже не представляя, как только что окончательно перевернула мир Анджея.

Ее тонкие пальцы невесомо прошлись по контуру ожога.

— Клеймо поставил мне дядя и отправил из Берлина, заставив заучить легенду про польского мальчика, — честное признание уже не вызывало ни страха, ни желания закрыться в безопасный кокон.

— Ты знаешь, что с ним стало? — задумчиво свела брови Габи.

— Нет. Скорее всего, попал в плен к советским солдатам, когда те взяли город. А может, и погиб. Отец погиб точно, мама получала на него похоронку.

— А она сама?..

— Утонула в метро, когда его затопили нацисты.

Габи вздохнула и снова положила голову ему на грудь, выводя на коже кончиками пальцев только ей ведомые узоры прямо над сердцем. К облегчению Анджея, она не спешила выражать бесполезное сочувствие, зато приятно грела собой, обволакивая в свой чарующий запах счастья — и это уже было лучше всех возможных сожалений.

— Это ужасно, что тебе приходится скрывать свое истинное «я», потому что кругом сплошные ханжи, — наконец, прошептала Габи. — Ты пострадал от войны не меньше, а может, даже больше, чем многие. Нечестно приписывать тебя к врагам за одно лишь происхождение. Ты хоть кому-то рассказывал кроме меня?

— Бен знал, — глухо отозвался Анджей. — Ну и Элен, она сама догадалась по моей кривой биографии и, если верить ее словам, «арийской роже».

— И… все?

— Теперь и ты знаешь.

Габи подтянулась выше и легко поцеловала его в подбородок, где к утру явно пробьется щетина.

— Меня вполне устраивает твое лицо… Пусть оно и немецкое, — поцелуи множились, подбираясь к губам. — Так вот, как Гарпия взяла тебя в свои оковы. Шантажирует? Грозит рассказать все командованию?

— И прощай, армия, — согласно вздохнул Анджей, млея от того, как Габи все настойчивее требовала новых ласк.

Отказать ей хоть в чем-то — миссия невозможная. Он сам перехватил ее губы своими, затягивая в неспешный, смакующий поцелуй. Без первого дикого голода, зато с новыми оттенками. Долго, позволяя ладоням обхватить девичью талию, путешествовать вдоль тела. Габи легла на Анджея полностью, и того, как она ерзала на нем, снова начал тяжелеть воздух вокруг. Желание покалывало кожу, а дыхание прерывалось.

Теперь каждое касание казалось естественным, правильным. Настойчиво сжать бедра Габи, помогая ей сесть сверху. Пройтись языком вдоль нижней губы, вобрать ее в себя, немного оттянуть, вызывая ответный тихий стон.

— Анджей, — она с таким придыханием протянула его имя, что стало трудно сглотнуть. — Я… еще хочу.

Ей как будто было неловко за это — или сам факт, что можно не удовлетвориться одним раундом, стал шоком. Улыбнувшись, Анджей перенес новые поцелуи на ее шею, распаляя снова. С ней точно невозможно остановиться. Ночь будет долгой…

Раздался стук в дверь, заставив их отпрянуть друг от друга и встретиться беспокойными взглядами. Но следом за стуком долетел и голос портье:

— Молодые люди, принесла ужин! Оставлю тут, заберете сами?

— Да, спасибо! — громко ответил ей Анджей, надеясь, что женщина услышала.

Пришлось подняться с кровати и намотать обратно полотенце, прикрывая бедра. Габи с грустным вздохом наблюдала за ним, недовольно бормоча:

— Да к черту бы уже этот ужин…

Анджей добрался до двери и выглянул в коридор — возле их номера портье и впрямь оставила железную тележку на колесиках, на которой стоял поднос с едой. Для своей цены и уровня гостиницы набор был неплохой и очень домашний: тарелки с ароматным пастушьим пирогом, салат с фасолью, пышные булочки, чай и даже десерт — шоколадный пудинг в маленьких круглых формочках.

Анджей вкатил тележку в номер и запер дверь на защелку. Для долгой ночи понадобятся силы — так что перекус был бы вполне к месту. Габи приподнялась на кровати, рассматривая содержимое тележки, и тут с мелькнувшим к глубине глаз порочным блеском встала, сделав шаг поближе.

— Выглядит аппетитно, — прокомментировала она и вдруг опустила кончик пальца в формочку с пудингом, следом сунув его в рот. — О, и на вкус ничего. Получше рисового.

— Сладкого не ценитель, — признал Анджей, смотря при этом лишь на то, как горели румянцем ее щеки.

Особенно когда Габи захватила чуть больше пудинга и — да боже, зачем притворяться, это же точно было намеренно! — щедро капнула прямо себе на грудь.

— А так? — невинно улыбнулась она. — Попробуешь?

Дважды можно было не просить. И слизывая с ее кожи чертов пудинг, и снова срывая стоны, и ощущая себя застывшей в янтаре времени мухой — этой ночью Анджей действительно был счастлив со своей Лорелеей.

Торопиться не имело смысла — раз Элен сказала исчезнуть на сутки, значит, именно столько и не нужно появляться дома. Тот случай, когда несвойственное Габи послушание приятно, и ночь можно затянуть до самого полудня. То засыпая на мужской груди, то просыпаясь и снова сплетаясь с Анджеем воедино — словно оба глубоко внутри себя осознавали, что как только покинут номер «Старого дворика», подобной возможности больше не будет. Стертых положений, соединенных кроватей, совместного душа, надкушенной с руки Анджея булочки. Стонов, смеха, разговоров обо всем на свете от любимых фильмов до забавных случаев из армии. Его безумно сексуального шепота на ухо: «mein schöner Untergang» , и значение этих слов он так и не перевел ей с немецкого. И снова сон в крепких объятиях, чувствуя себя в руках своего добермана будто в непробиваемом коконе, где никто не причинит ей вреда.

Они не говорили о будущем, подсознательно или намеренно. Было «сейчас», которое уже не сотрется из памяти. Ощущение принадлежности, нужности, вставшего на место кусочка души, вырванного когтями Гарпии, которая напрочь отказывалась полюбить свое дитя. Впервые мысль об этом не ранила, не саднили края этой зияющей прорехи в груди. Теперь, после ночи, полной нежности, взаимных отчаянных ласк, вихря удовольствия и услышанных без слов желаний Габи твердо знала одно: ее можно полюбить . Она не бракованная, не сломанная, не отвергнутая. А иногда, особенно если на нее смотреть с таким обожанием, как Анджей, может даже быть счастливой.

И как бы Габи не хотелось оттянуть момент, после обеда все-таки пришлось одеться, с непроходящей тоской покинуть гостиницу и попрощаться с приветливой хозяйкой, так любезно давшей им этот безопасный приют. Слишком много всего наворочено, в чем пора разбираться: нужно помочь Элен в борьбе с клеветой Нейта и заодно было бы неплохо открыть на него глаза Мел.

Радио в машине снова крутило «Битлов». Габи покрутила колесико, пытаясь поймать волну с новостями, но попала только на спортивный канал, где радостно оглашали результаты Уимблдона. Британки и правда взяли кубок в парном разряде.

— Мы должны разоблачить Нейта, — пришло к Габи тяжелое понимание, и она убрала звук магнитолы совсем. — Перед всеми. Вскрыть всю его ложь, которую он плетет годами. Речь ведь не только обо мне, Мел или заглядывающих ему в рот студентах… Он дурачит десятки людей, заставляет плясать под его дудку. Честных людей. Если такая гнусная мразь все-таки доберется до реальной власти…