Она замолчала, обводя взглядом собравшихся. На лицах читалось недоумение, у некоторых — даже злость. По темным глазам премьер-министра невозможно было считать ни единой эмоции, и это немного пугало.

— Что вы имеете в виду, мисс Паттерс? — с вызовом спросила дама в синей блузе. — Это попытка нас всех оскорбить?

— Нет, разумеется. Это попытка достучаться до разума, который, несомненно, в этой комнате присутствует, — глубокий вдох, сжатые кулаки. И ни капли сомнений в голосе, начиная заготовленную речь. — Уважаемые министры, я считаю, что закон о рабстве бьет по нашему обществу изнутри. Он вредит бизнесу, абсолютно не используется в легальной экономике, зато помогает покрывать преступников. Оправдывает насилие и изнасилование. Уверена, все вы читали воскресную статью «Обозревателя». Только вдумайтесь, господа и дамы: если бы мистер Коулман и впрямь был садистом… Он мог законно и бесконечно мучить свою рабыню годами, и не получить за этого никакого возмездия. Представьте теперь, сколько людей находятся именно в таком положении, и до сих пор вынуждены исполнять чужую волю…

— Это добровольное дело, господи боже, — закатил глаза тот же пухлый мужчина. — Никто не заставляет подписывать контракты, принуждение как раз уголовно наказуемо.

— Вы проверяете на сей факт каждый заключенный контракт, сэр? — предельно вежливо спросила Габи, готовая к таким выпадам. — Вы все тут уверены, что ни один контракт не был подписан под давлением? Если не прямым и физическим, то давление может быть и иным: бедность, безысходность, шантаж. В цивилизованном мире, в современном обществе, в условиях рыночной экономики отчуждаемость человеческой свободы воли звучит не просто как архаизм. А как дикость и абсурд.

В кабинете стало тихо. Люди за столом переглядывались, задирали брови, вопрошая без слов — «какого черта от нас надо этой заносчивой девчонке?» И тут сделал шаг от окна премьер Макмиллан.

— Еще Уинстон Черчилль заверял, что если мы боремся за свободу страны от иноземных захватчиков, то и люди в ней должны быть свободны все без исключения, — он кивнул Габи, и в его официальном голосе прорезалось уважение. — Я согласен с мисс Паттерс. Этот абсурдный закон давно надо было отменить до конца, а не полагать, что про него забыли и не используют. Как выясняется все чаще — преступность не забыла. Я назначу на неделе заседание Палаты Общин по этому поводу, но сегодня мы собрались здесь послушать про поставки военных истребителей.

Его намек на смену темы был ясен, как и принятие дела к рассмотрению. А значит, страну ждали перемены к лучшему — и Габриэлла наконец-то выдохнула с облегчением.

24 декабря 1964 года

Если для детей Рождество — это праздник, то для взрослых не более, чем череда новых хлопот. О, нет, речь не про украшение ели и развешивание гирлянд: годовая отчетность падает на все рабочие столы как бесконечные кирпичи, и из-под этих завалов трудно увидеть снег за окном или услышать сказочные песенки. Габриэлла вовсе вспомнила про грядущий праздник только вчера, когда в офисе все начали притаскивать ей милые безделицы в качестве презентов. Пришлось в спешном порядке отправить своего юркого секретаря за закупкой открыток для премий.

А тем временем где-то там, на улице, пришел Сочельник. Далеко за стенами особняка в Хэмпстед-Гарден, и уж тем более этого кабинета, на столе которого скопилась батарея пустых чашек из-под кофе. Габи упорно пыталась разобраться в той чуши, которую ей представили как отчет, закопавшись в бумаги по самую макушку и вчитываясь в мелкие столбики через прямоугольные очки. Да, совсем недавно ей пришлось сдаться и заказать себе этот аксессуар после визита к окулисту. Оказалось, бизнес — далеко не сплошные переговоры и подмахивание бумажек красивой подписью, а именно это: цифры, сверки, акты, контракты, аудит…

И будто бы ошибок бухгалтерии мало для того, чтобы уничтожить все настроение и вызвать головную боль — вот уже вторую неделю на Габи сыпались странные неприятности. То проколотые шины, то сорванные без видимых причин деловые встречи, то изрезанный пиджак в шкафу кабинета офиса «Эйлайн». Вещи пропадали, важные бумаги терялись, секретарь получал взбучку за взбучкой, охрана разводила руками. Чутьем Габи понимала, что это больше всего похоже на мелкие пакости от кого-то из обиженных работников: возможно, кто-то мстит за недавний рейд по заводу, где вскрылось столько фактов воровства, что Габи одним махом уволила с десяток причастных человек, не слушая их нытья.

Год назад ее звали дочкой Гарпии. После этого рейда, ставшего для нее последней каплей терпения, в курилке прямо под ее окнами впервые был услышан шепоток — «Гарпия она и есть».

Пусть фыркают, сколько хотят. Это не тот бизнес, где можно спускать с рук воровство или что похуже. Для уволенных она — воплощение зла, ну и пусть. Те работники завода, которые получали от нее материальную помощь при сложных семейных обстоятельствах, явно куда больше привязаны к общему делу. Габи прекрасно помнила, как вела свою политику мама: жесткой, твердой рукой, однако будучи всегда готовой оплатить лечение дочери домработницы. Знать, когда нажать, когда выгнать без разговоров, а когда поддержать и получить верность, не измеряющуюся деньгами.

Телефон на столе разразился трелью. Моргнув, Габи отлипла от бумаг и калькулятора, потянулась за трубкой.

— Слушаю, — рассеянно пробормотала она, потому как перед глазами еще плыли столбцы цифр.

— Добрый вечер, Габриэлла, — раздражающе бодро поприветствовал ее генерал Тобайл. — С Рождеством!

— И вас, генерал, — устало вздохнула Габи. — Вашей семье тоже счастливого Рождества.

За прошедшие полтора года она успела оценить расположение этого человека и его полное бескорыстие. Он действительно вел себя с ней как добрый дедушка, взамен за всю помощь удовлетворившись традиционными обедами раз в месяц в кругу его большой семьи. Эти вылазки Габи даже полюбила — хоть и подозревала, что отказ принять ухаживания от миленького внука генерала сильно его разочаровал.

Для нее не существовало других мужчин. Партнеры, друзья, компаньоны за обедом. Но даже намеки на что-то большее, чем пожимание рук, она пресекала на корню. Кто-то смеялся над этой аскезой. Кто-то не понимал, а репортеры упорно искали, где новая Гарпия прячет тайного любовника.

Так далеко, что сама не могла до него дотянуться. Там, где не ходит почта. Где безбожно затянулись переговоры, сменялись делегации и намертво встал британский гарнизон, втянутый в междоусобные разборки коренного населения.

— Ты даже не заехала к старику на праздник, — обиженно пожурил генерал Габриэллу. — Впрочем, все понимаю: Элен тоже всегда пропадала в декабре среди бумаг. А у тебя, слышал, есть и кое-какие проблемы, верно?

— Ох, да какие там проблемы, ерунда, — отмахнулась она, давно не удивляясь тому, что Тобайл всегда в курсе всего, что происходит вокруг нее. — Правда, мелкие пакости, и не больше. Даже в голову не берите.

— И все же я слегка озабочен, ведь выходит, кто-то проник в твой кабинет, портит твою машину… Вопрос времени, когда этот наглец осмелеет и натворит что-то куда более опасное, чем порезать твои вещи.

— Генерал, вы сильно преувеличиваете, мне ничто не…

— Габи, вопрос решен: это не обсуждается, — Тобайл взял командирские нотки. — Когда-то я уже недооценил опасность в отношении Элен. С тобой такого не будет. Я уже направил к тебе своего человека: побудет рядом, проследит, чтобы виновник был пойман.

— Что? Какого еще человека? Мне не нужна нянька! — жестко повысила тон Габи. Этого ей еще не хватало!

— Знаю, что не нужна, и уже очень давно. Но думаю, такому подарку ты обрадуешься, — загадочно хмыкнул генерал и перед тем, как трубке раздались гудки, бросил: — Еще раз с Рождеством!

Отняв телефон от уха, Габи недоумевающе захлопала глазами. И что все это значит?

— Старик выжил из ума, — пробормотала она, вернув трубку на рычаг, и поправила очки на носу.