Время исчезло как понятие. Кончилась еда и даже мятная карамелька давно растаяла во рту, стоянка кинотеатра неспешно погрузилась в темноту, но это лишь добавило четкости изображению. В момент, когда Клеопатра погружалась в молоко, даже бедняги докеры забыли про пиво. О том, что картина шла несколько часов, напоминала только онемевшая от жесткости крыши задница. Габи поерзала в попытке найти более удачную позу, и тут спиной ощутила вытянутую руку Анджея. Он сидел, отклонившись назад с опорой на руки, и от соблазна было не удержаться.

Габи придвинулась ближе и, онемев от собственной наглости, положила голову ему на плечо. Анджей не отстранился. Казалось, его настолько увлекло кино, что сядь она на него верхом, как в машине — не заметил бы. Зато стало куда теплее в приходящей вечерней прохладе. А после этой короткой смены положения все мысли снова занял великолепный фильм. Сердце замирало и обрывалось от музыкальной композиции, сопровождавшей шаги великой Клеопатры.

На четыре часа выпасть из реальности — лучше для конца этого безумного дня не могло и быть. И только когда отгремел последний аккорд финала, Габи осознала, что они с Анджеем фактически сидели в обнимку, а его рука каким-то образом оказалась на ее талии поверх алого банта. Тела сами подстроились друг под друга в поисках удобного положения, бедра соприкасались, и щедрое тепло с нотками лимонного одеколона согревало кожу. Невидимый кокон, из которого так не хотелось вылезать.

— Спасибо, — шепнула Габи, повернув к Анджею голову и на секунду опешила от того, как близко он оказался. — Это было… волшебно.

Его отливающие серебром глаза отражали умирающий свет экрана и немое восхищение магией момента. Дыхание пропало, растворился в ушах шум аплодисментов, которыми зрители наградили фильм. Погас прожектор, погружая мир в темноту, освещенную лишь первыми звездами в ночном небе. И тут приоткрытого словно в немой просьбе уголка рта Габриэллы несвесомо коснулось сухое тепло губ Анджея. Щеку окатило горячим воздухом, и она потянулась навстречу этому приглашению, позволяя спонтанному поцелую свершиться.

Сначала — просто скользящее движение самым кончиком языка. И только потом его левая рука переместилась на ее шею, а правая крепче сжалась на талии. Габи едва не проскулила от острой потребности упасть в это тепло целиком, но Анджей не спешил, дразняще медленно углубляя их касание — так, что от нетерпения дрожало что-то в самом животе. Наконец, его губы накрыли ее полностью, раскрывая новый вкус: сладко-мятная карамель и что-то исключительно личное, мужское и терпкое, от чего закружилась голова. Габи ответила, лаская его язык своим, и пальцы, нежно поглаживающие ее шею, потянулись выше, зарываясь в пряди волос.

Прерывистый вдох, едва вспомнив, что надо иногда дышать. Вышло ужасно шумно, но за бешено стучащим в ушах пульсом — почти незаметно. Стойкое тепло перерастало в жар, ладони Габи вспорхнули на плечи Анджея, требовательно притягивая его ближе. В том, как он все более жадно изучал каждый уголок ее рта, сквозило нечто отчаянное, создавая странное ощущение, что он торопился получить как можно больше, потому что время, остановленное волшебством кинематографа, вот-вот снова начнет свой неумолимый бег.

Вместо мяты почудился налет горечи. И женская интуиция не обманула — Анджей попытался отстраниться, на что тут же получил протестующий укус нижней губы. Нет, не теперь, когда она дрожит от желания, а одна мысль бросить все и просто упасть в этот дурящий омут и закончить вечер в ее спальне заставляет тихо простонать прямо в поцелуй.

Невидимые часы затикали снова, и прозрачный пузырь лопнул, возвращая в реальность, где Анджей уверенно оторвался от нее, но все же не до конца, в глухом отрицании прижавшись лбом к ее лбу. Он тяжело дышал, и когда Габи уже намеревалась было обхватить в ладони его лицо, прошептал:

— Ты так вынуждала меня это сказать: да, Бэмби, я безумно тебя хочу. Но не могу. Ты никогда не думаешь о последствиях… А если о них забуду я, то моя жизнь будет кончена.

Габи вздрогнула и отстранилась, ее руки безвольно скатились с его плеч. Короткая вспышка торжества от его признания сменилась стыдом. Ее взбалмошность уже причинила вред женщине в больнице и Норе — она неизбежно сметает всех вокруг. Но сейчас Габи как никогда четко понимала, что уничтожать своими порывами и желаниями добермана ей не хочется ни капли. Разовое удовольствие будет стоить ему слишком дорого, а ей…

А ей пора бы вспомнить, какие грандиозные планы на жизнь она лелеяла столько лет. Уж точно не быть уличенной в сомнительной связи с солдатом.

— Ты… ты прав, — севшим голосом пробормотала Габи и на всякий случай отодвинулась еще немного, чтобы его терпко-лимонное и такое соблазняющее тепло перестало туманить разум. — Ты как-то сказал, что я не думаю о тех, кто меня окружает… Но о тебе я хочу подумать. Мы не должны… делать ничего подобного. Элен все равно никогда этого не допустит, выгонит тебя из армии или вышлет к черту на рога.

Глубокий вдох, не отрываясь глядя прямо в его глаза. Виски заломило, как в похмелье. Все верно, пора трезветь, вот только почему же так сильно пекло изнутри сожалением? Сомнениями, которые начали разъедать все фундаменты былых привычек будто кислота. Не взять то, что хочется, сию секунду, а отказать себе ради блага другого. Сложно.

— Прости. Больше никаких провокаций, — наконец, твердо решилась Габи.

— Буду очень благодарен. Потому что боюсь, они могут подействовать, — Анджей немного натянуто улыбнулся и поднялся первым. — Ну что, едем домой?

— Домой.

В жизни Габриэлла не была настолько тихой и послушной, как в следующие четыре дня. Никаких алых юбок, ни малейшей попытки связаться с подпольем или что-то разузнать через Мел. Даже оставшиеся игры Уимблдона Габи тоскливо проигнорировала, посвятив время собственным тренировкам в Голден-Лэйн. Она и бутики на Карнаби больше не крушила, решив приберечь деньги для новой посылки дочери Норы. Да и настроения не было совсем. Желая уберечь Анджея от себя самой, Габи свела к минимуму взаимодействие с ним, для чего старалась пореже покидать дом. И все чаще замечала, как он тайком со скуки снова что-то вырезает из дерева, но попросить показать фигурку не решалась.

Ей нужен был разговор с Нейтом. Получить уже все внятные ответы по аресту Роба от прямого источника, а не от третьих лиц. Но увы, добиться личной встречи с самим лидером подполья не так-то легко, и вся надежда была на сегодняшний прием у виконтессы Одли. Габи подумывала, как бы выловить Нейта среди гостей так, чтобы получилось поговорить без лишних ушей, в том числе Анджея, при котором он не раскроет всех карт. Задача предстояла еще та, и честно сказать, держался этот порыв прояснить ситуацию лишь на двух вещах: желании разузнать, правда ли был подброшен компромат в сейф Элен, и личном расположении Нейта, которое невозможно отрицать. Его ласковое обращение «солнышко» и все нежные взгляды, которые несколько лет дарили чувство собственной значимости, нужности хоть кому-то.

Почему теперь эти взгляды вспоминались чересчур жирными, елейными? После искреннего восхищения и заботы Анджея, после того уюта и откровенности все былые разговоры с Нейтом отдавали не то приторностью, но то плохой актерской игрой.

В глубине души Габи знала причину, хоть и не позволяла себе принять ее до конца. Ей просто больше не нужен Нейт Коллуэл, померкнувший рядом с доберманом, будто тусклый старый фонарь рядом с мощным прожектором. Но от установок, которыми жила добрые несколько лет начиная с гимназии, не так-то просто отказаться.

Чопорные официальные приемы Габи терпеть не могла с детства. Уж в чем англичанам, а уж тем более аристократам, нет равных — так это в способности задирать носы повыше. Понимая, что отсутствие в ее венах голубой крови в этом обществе чванливых огрызков прошлого — уже повод смотреть на нее свысока, Габи не стала мучить себя и натягивать традиционное для таких вечеров платье-футляр, в котором и шагу не сделать из-за узости юбки. В ход пошел недавно приобретенный наряд в стиле Джеки Кеннеди: невинный и нежный персиковый атлас, открытые плечи, сборки на юбке-трапеции и маленький бант на талии. Дополнением образу светлого ангелочка послужили белые перчатки до середины предплечья, ридикюль в тон платья, атласные туфли на устойчивом квадратном каблуке и комплект из жемчужного ожерелья и сережек.