Сколько ей, около сорока? Хотя нет, легенды гласили, что впервые в АТА она пролезла, будучи несовершеннолетней. Морщин на обрамленном в пышное черное каре худом и слегка надменном лице было совсем немного, только в уголках глаз и полных губ, так сильно выделяющихся за счет помады. Но глаза… черные, пронизывающие, как два отточенных кинжала, они казались одолженными у старухи. В них будто навсегда застыла смерть. И при этом высокая стройная фигура могла похвастать истинно военной выправкой, словно специально подчеркнутой угловатым твидовым пиджаком темно-коричневого цвета в мелкую бордовую клетку и такой же строгой юбкой.

— «Мэм», — хмыкнув, передразнила Элен и неспешно начала обходить все еще не изменившего положения Анджея по кругу, будто впрямь рассматривала товар на витрине. — Сержант, неужели вы не знаете, как положено обращаться ко мне?

— Виноват, — тут же исправился он, вперив слепой взгляд в окно прямо перед собой, за которым мелко стучал июньский дождь. — Полковник Паттерс, разъясните цель моего визита и задачи.

Он уже не мог видеть Элен, не повернувшись, но ее тяжелые, восточные духи комком встряли в горле.

— Все просто, сержант Мицкевич. Выставив свою кандидатуру на выборы в Палату Общин, я вновь обратила на себя много не самого приятного внимания. И если у меня нет проблемы в том, чтобы обеспечить свою безопасность, то моя дочь Габриэлла… не столь подготовлена. Меня очень тревожит, что она может попасть в сомнительное окружение, а навыков самозащиты у нее нет. Я предлагаю вам стать ее телохранителем.

— Что? — неуклюже кашлянул Анджей, на долю секунды растеряв невозмутимость. — Кхм, простите, полковник. Не совсем понимаю, почему для выполнения гражданской задачи вы хотите привлечь действующего сержанта внутренней армии. Это не моя компетенция, и уверен, что охранные агентства предоставят вам куда более подходящего, специально обученного человека.

Он старался как мог, чтобы в разумных доводах не было ничего лишнего, ни единой эмоции. И беспокойно дернулся, когда сзади ему на короткие белобрысые волосы покровительственно легла женская ладонь. Элен скользнула пальцами по вороту его формы, словно не замечая, как кожа на шее Анджея покрылась мурашками: он боялся оскорбить ее, если отстранится, и в то же время ему было дико странно и неприятно чувствовать эти касания.

— Наивный милый мальчик, — нараспев протянула она, к великому облегчению отошла на полшага и вновь показалась перед его глазами. — Неужели ты думаешь, что я рискну своей единственной дочерью, чтобы проверить, перекупят мои политические соперники наемника или нет? Доверять можно лишь тем, кто носит погоны. Кто всегда подчиняется приказам.

— Это нелогично, — сухим басом отрезал Анджей. — Мне отдает приказы капитан Холлуэл. Ему — вышестоящее начальство, и так вплоть до премьер-министра Макмиллана и Её Величества королевы. В этой цепочке достаточно одного неправильного звена, чтобы я получил приказ прекратить защиту вашей дочери и вернулся в казармы.

— О, а ты действительно не глуп, — удовлетворенно кивнула Элен и сложила руки на груди. — В таком случае, тянуть не стану: я уже составила бумагу для своего старого друга, генерала Тобайла. С завтрашнего дня ты считаешься уволенным из вооруженных сил Великобритании и переходишь под мое единоличное командование.

— В каком смысле? — Анджей недоверчиво сузил глаза. — За какой проступок меня увольняют?

— Как минимум за эту кривую мазню, которая называется твоим личным делом.

Он осекся и с силой сжал зубы — так, что челюсть заныла. Не перечить. Не спорить. Эта женщина способна одним словом разрушить его жизнь, которую он столько лет тщательно строил по кирпичику.

— Не понимаю, о чем вы, полковник, — гордо подняв выбритый квадратный подбородок, заявил Анджей.

Элен повернулась к столу, вырвала из папки верхний лист и демонстративно его скомкала. Красный лак на ее ногтях делал без того узловатые пальцы похожими на когти, так небрежно раздирающие на части чужую жизнь. Черные глаза при этом победно блестели, а с черничных губ не сходила кривая насмешка.

— Анджей… Мицкевич, — презрительно выплюнула она его фамилию. — В шесть лет сбежал из Штуттгофа и с помощью добрых людей добрался до Великобритании… Давай, Анджей. Скажи хоть слово по-польски.

— Я забыл родной язык. На моих глазах фашисты расстреляли всю мою семью, и от нервного потрясения я два года заново учился говорить, уже здесь, в приюте, — достаточно четко отрапортовал Анджей годами работавшую ложь.

В конце концов, он далеко не первый и не последний беженец: вся Европа после Второй мировой перемешалась, как адский салат. Гражданство Великобритании он получил давным-давно. А такая история всегда отрезала любые вопросы, которые тут же сменялись на сочувствие к несчастному ребенку, особенно когда он показывал уродское (фальшивое?) клеймо под ключицей.

Но не у Элен Паттерс. Вряд ли бы ее разжалобил вид старого ожога в виде буквы «Р».

Она запрокинула назад голову, так, что черные волосы рассыпались по квадратным плечам, и вдруг… расхохоталась. Громко, заливисто, будто услышала замечательный анекдот. Анджей передернулся — звук был пугающим, неестественным. Напоминал старую рекламу, в которой юная «Крылатая Элен» снималась лично, чтобы продать сконструированные на ее первом заводе самолеты.

— Ты молодец, мальчик, — отсмеявшись, она по-учительски погрозила ему пальцем. — Но тебе еще учиться и учиться. Никто не говорит о подобных вещах так безразлично. А самое дурное в этом вранье то… Что ты забываешь, кому его пытаешься втюхать.

Будто неуловимый щелчок, и вот уже на лице Элен не осталось ни следа веселья. Она бросила комок бумаги из личного дела сержанта ему под ноги, и затем преодолела разделявший их шаг и встала практически нос к носу с ним: даже рост у них оказался почти на одном уровне благодаря ее внушительным каблукам.

— Сопливый щенок, — процедила Элен, чуть заметно кривясь. — Я перегоняла самолеты на линию фронта в семнадцать лет, а в восемнадцать уже сама сбрасывала бомбы на нацистов. Я катапультировалась пять раз, и каждый раз прорывалась к своим с боем через горы трупов. Я стреляла этим мразям в лица, я помню запах гнилой нацистской крови и вид их вышибленных мозгов. И ты, лживый маленький ублюдок, думаешь, что сейчас я не узнаю арийской морды?!

Анджей хотел выдержать ее взгляд. Хотел смотреть смело и не дрогнуть, не признать правоту легендарной женщины, продолжать гнуть свою, собранную покойным дядюшкой линию, уже восемнадцать лет спасавшую его от гибели и позора… И не смог.

Грязная вода. Ступени. Крики за его спиной, отчаянные предупреждения — не ходи, не смотри. Его вопль ужаса, когда в затопленном берлинском метро видит плывущие по черной глади тела и чемоданы. И копну растрепавшихся светлых маминых волос…

И Анджей позорно опустил глаза, сжав кулаки до хруста суставов.

— Как тебя зовут, немчонок? — обличающе прошептала Элен.

— Герхард Гренц, — выдавил он забытое имя, покрытое пеплом родного горящего Берлина и пылью долгих дорог.

Элен лишь кивнула и вернулась за стол. Небрежно откинула в сторону его личное дело и достала из кучи папок другой лист, испещренный набранными на печатной машинке словами. Что-то вписала в несколько пустых строк и протянула бумагу Анджею. Он шагнул вперед и машинально принял документ, и от самого заголовка его прошиб ледяной пот. По позвонкам стекла щекотная капля, хотя в кабинете двухэтажного особняка в Хэмпстед-Гарден было прохладно: сезон дождей выстудил Лондон до плесени на фундаментах.

— Рабский контракт, полковник Паттерс? Серьезно? — Анджей задрал бровь. — И с чего вы решили, что я это подпишу?

— С того, что мы оба знаем, кто ты. И что даже духу твоего не должно быть в британских вооруженных силах, — спокойно заметила Элен, потянувшись к изящному серебряному портсигару. — Мне достаточно одного звонка генералу Тобайлу, и твоя участь будет предельно печальной. Да, мы больше не занимаемся интернированием сомнительных личностей, а ты явно был слишком юн, чтобы принимать участие в каких-либо диверсиях… Но поверь, если твои сослуживцы узнают, что ты немец, долго тебе не протянуть. Половина из них — сироты, чьих родителей погубили нацистские бомбы.