24 декабря 1962 года

Хлопья мокрого снега налипали на оленьи рожки, венчающие голову девушки. Она неуклюже бежала на каблуках по Кливленд-стрит и постоянно поскальзывалась на обледенелой брусчатке. В канун Рождества изо всех окон слышался смех и громкие разговоры, горели алые огни гирлянд, проигрыватели крутили на виниле нашумевший хит «Love Me Do» от никому не знакомых чудиков из Ливерпуля, а телевизоры транслировали праздничные передачи. Девушку тоже давно ждало веселье и шумная компания, и ее пушистый коричневый свитер, дополняющий карнавальный образ, совсем не был рассчитан на беготню по зимним улицам. Однако из-за большого скопления машин в центре Лондона свою пришлось отставить аж в соседнем квартале, на площади у Британского музея.

Тщательно уложенные волосы из-за снегопада уже напоминали птичье гнездо, а по щекам катились холодные капли, грозя испортить бархатную позолоченную маску. Скорее бы в тепло, погреть пальцы о бокал горячего глинтвейна и кинуться танцевать твист, чтобы разогнать застывшую в венах кровь.

За этими мечтами она и не заметила, как из дешевого паба слева от дороги вытолкнули какого-то мужчину. Он явно был пьян в стельку, потому что на ногах не удержался и шлепнулся прямо перед ней, едва не поцеловав носом ее туфлю.

— Черт! — взвизгнула от неожиданности девушка и уронила на дорогу атласный ридикюль.

Из него тут же разлетелись в стороны нехитрые предметы дамского обихода: серебристый тюбик помады, кошелек, ключи, пудреница и флакончик «Шанель». Едва не унесло на проезжую часть меховой комок на резинке, призванный стать оленьим хвостом на твидовой юбке.

Но до оторопевшей незнакомки никому особо не было дела. Пьянчужка уже поднялся, и мокрые грязноватые подтеки заметно испортили его солдатскую рубаху. Сцепив зубы от злости, он бросился было назад в паб, моментально напоровшись на высокого сержанта в форме того же цвета хаки.

— Отставить! — рявкнул тот так зычно, что у девушки сжался в животе колючий испуг. — Вы порочите свои погоны, рядовой Брайт: немедленно возвращайтесь в казармы! Это приказ!

— Ты чего-о раском…мандовался, Мишке-евишь?! Ты кем себя во-о-обще возомнил… — нетрезво возразил пьянчужка, едва лопоча языком.

Он попытался было вырваться из хватки сержанта — две нашитых на рубашке галочки явственно кричали о звании белобрысого мужчины со столь громовым голосом — но тот без особого труда оттолкнул пьяницу обратно на дорогу. Правда, попутно рядовому удалось зацепить ворот сержанта и вырвать верхнюю пуговицу.

Опасливо наблюдавшая за этим девушка рассеянно моргнула: показавшаяся из-под одежды светлая кожа сержанта странно бугрилась, но рассматривать в огнях уличных фонарей опасного чужака она точно не собиралась. Да и вообще поспешила наклониться, чтобы собрать в ридикюль свои вещи да убраться отсюда поскорее.

Потасовка не заканчивалась, рядовой все пытался пробиться обратно в паб, и тогда девушка услышала смачный звук впечатавшегося в его красную рожу кулака. Рядовой застонал и встал посреди улицы, согнувшись конем и отплевывая проступившую во рту кровь.

— Скотина ты, сержант… Сочельник все-таки…

— Вот именно: не порть праздник остальным, если нажрался, как свинья, — гораздо более мирно пробасил сержант. — Катись с глаз моих.

Еще раз недобро глянув на старшего по званию, пьянчужка утер последние капли крови с уголка рта и нетвердой походкой удалился в сторону станции метро. Вскоре он на ходу засвистел рождественский «Jingle Bells».

Девушка нервно сглотнула, прижала к груди ридикюль и рванула в противоположную сторону. Но не успела отойти и на десяток шагов, как до ушей через шум пузатых машин с проезжей части донесся оклик тем же густым басом:

— Эй, Бэмби! Кажется, это твое?

Она нервно оглянулась, и румянец залил лицо. Криво улыбаясь, сержант держал на вытянутом пальце резинку того самого грустно повисшего мокрого оленьего хвостика. Хлопья снега лежали на его слишком светлых волосах, практически не отличаясь по цвету, но поблескивая в огнях фар и гирлянды на окне паба. Лишившийся пуговицы ворот солдатской рубахи все так же обнажал выступающую косточку ключицы и наросшую рубцовую ткань под ней, имеющую странную форму.

Сохранять достоинство было непростой задачей, но девушка с этим справилась. Вернулась, смело посмотрела в насмехающиеся глаза цвета стали своими, скрытыми под позолоченной маской. Подхватила хвостик и сжала его в кулаке.

— К незнакомым леди следует обращаться «мисс», сержант, — как можно более горделиво произнесла она, вскинув подбородок, чтобы хоть чуть-чуть скрасить их разницу в росте.

— Прости, олененок: вид у тебя точно не для леди.

Смерив ее невысокую фигурку взглядом, который можно было смело охарактеризовать как «издевка», сержант развернулся и направился обратно в паб. А через плечо небрежно бросил:

— Счастливого Рождества, Бэмби!

Она лишь презрительно фыркнула и продолжила путь к теплу и глинтвейну, выбросив неприятный эпизод из головы как только свернула на Юстон-роуд.

Полгода спустя

На некоторых женщин хочется смотреть. Другими — обладать. О третьих писать баллады. Элен Паттерс и ее маленькие черные глаза, похожие на два блестящих оникса, вызывали у стоящего напротив мужчины одно желание: бежать, пока не поздно.

Она уже минут десять не произносила ни слова, и в кабинете слышался только шорох листов бумаги в личном деле, которое Элен неторопливо листала, изредка едва заметно кивая каким-то своим мыслям. Пасмурное лондонское небо не пропускало ни лучика через большое окно за спиной хозяйки, отчего без того темная из-за отделки вишневыми деревянными панелями комната казалась еще мрачнее. Громко тикали старые напольные часы, действуя на нервы не меньше затянувшейся паузы.

Военная муштра давно научила Анджея терпению, и стоя со сцепленными за спиной руками с идеально прямым разворотом плеч, он преувеличено равнодушно наблюдал, как мелькали перед всесильной «Крылатой Элен» страницы его биографии.

Ему это прозвище казалось глупым: возможно, оно было актуально в отношении юной девчушки, которая будто ангел небесный сбрасывала на фашистов божью кару со своего легендарного «Спитфайера». Но сегодня, через восемнадцать лет после капитуляции Германии, превратившие Элен в акулу самолетостроительного бизнеса, вдобавок баллотирующуюся в парламент и безо всяких сомнений метившую в министры, ее не хотелось назвать посланницей Господа.

Впрочем, крылья есть и у гарпий. Анджей был уверен, что полковник ВВС Великобритании прекрасно знала и об этой своей кличке, давно прилипшей к ней среди солдат и газетчиков.

— Что ж, сержант Мицкевич, — Элен с затаенной насмешкой назвала его фамилию и поджала подчеркнутые черничной помадой губы. — Думаю, вы идеальный кандидат.

Ее едкий взгляд прошелся по традиционной форме цвета хаки на достаточно развитой, пусть и далекой от «бугрящихся мышц» фигуре Анджея, и он невольно ощутил себя товаром невольничьего рынка. Даже голос этой женщины ассоциировался с хрустом битого стекла под солдатским сапогом.

— Кандидат для чего? Мэм, — спешно добавил он вежливости в тон, припомнив наставления капитана Холлуэла.

«Черт его знает, почему она вызвала именно тебя, Мицкевич, но только не зли ублюдскую Гарпию! Сделай все, что попросит».

Элен прищурилась, как довольная кошка у огня — внешний вид сержанта явно ей понравился. На мгновение Анджей подумал даже, что он понадобился в качестве молоденького любовника. Но, во-первых, это был бы дико странный выбор: в казармах прямо сейчас можно найти с десяток куда более смазливых мальчиков без ломаных носов, и для этого уж точно не пришлось бы с таким тщанием изучать личное дело. А во-вторых, и это понимание пришло с толикой удивления, как только Элен грациозно поднялась с кресла и медленно обошла стол — такой особе не нужно ни малейшего усилия, чтобы заполучить в постель хоть самого Рока Хадсона.