Она собирала всевозможные непечатные ругательства, которые захлебывались в унизительном ощущении полнейшей беспомощности. Задницей кверху — господи, ну хоть в брюках, а не светя бельем! — с головой, болтающейся на уровне спины добермана и крепко сжатыми в его хватке бедрами… Хуже положения не придумаешь. Подавив порыв укусить Анджея за ухо или шею, так соблазнительно пахнущую лимонным одеколоном, Габи смотрела, как мимо проплыли мокрые кусты гортензии и входные двери, после чего заголосила еще громче:

— Элен! Усмири своего оборзевшего пса!

— Можешь не надрываться, Бэмби.

Он уверенно понес ее вверх по лестнице, и как только они оказались в подсвеченном бра коридоре второго этажа, Габи услышала впереди сонный голос:

— Что тут происходит?..

— Воспитательный процесс, полковник Паттерс, — безупречно четко отчитался Анджей, не остановив шагов к спальне. — Предотвратил ее побег через балкон.

— Элен! Прикажи ему меня отпустить, сейчас же! — закричала Габи, поняв, что та наблюдает за происходящим и видит ее неприлично выставленный в потолок зад.

— Маленькая дрянь, — Элен зевнула и небрежно добавила перед тем, как снова скрыться в своей комнате: — Запри эту негодяйку к дьяволу, Анджей.

— Есть, — по-солдатски принял он новый приказ.

— Нет! Элен, черт бы тебя побрал!...

— Я же говорил: зря надрываешься, — нараспев протянул Анджей. — У меня больше прав, чем ты думаешь.

— Вы оба — больные на голову!

— Сигаешь через балкон ты, а больные — мы?

На этой фразе он закрыл за ними дверь ее комнаты. Еще два шага, и доберман бросил ее на кровать, все так же обращаясь не нежнее, чем с соломенным чучелом. Габи пискнула, подпрыгнув на матрасе и поймав его горящий новыми, неизвестными ей огнями инквизиции взгляд — на короткий миг ей показалось, что он скользнул прямо по бедрам, обжигая через тонкую ткань. Но после сорвался к ступням, и Анджей принялся стаскивать с них напрочь мокрые теннисные тапочки. Габи замерла, позволив ему это через легкую дрожь и катящиеся по икрам мурашки, а после быстро поджала под себя красные от холода ноги и схватила подушку, прижимая ее к груди. Бешено колотило в ребра сердце.

— Пошел вон, — выдавила она охрипшим голосом.

— Прими горячий душ: не хочу на следующую неделю стать твоей сиделкой и лечить простуду, — невозмутимо заявил Анджей, теряя интерес к ее телу.

Он прошел на балкон, где уже не было никакой веревки из простыней — похоже, убрал, когда заглянул ее проверить и обнаружил записку. Наверное, ему было чертовски обидно узнать, что ресторан был не наградой за службу, а новым способом связаться с подпольем. От этой мысли Габи сама ощутила горечь во рту, пока настороженно наблюдала за действиями добермана и стискивала подушку все крепче.

Он запер балконную дверь на ключ, который откуда-то у него оказался. Задернул шторы, окончательно скрывая путь на свободу и все той же твердой армейской походкой направился к выходу, больше ни разу на Габи не посмотрев.

И до чего же сильно у нее взыграло от этого женское самолюбие! Настолько, что, в бешенстве сцепив зубы, она швырнула в него подушкой, попав точно в белобрысый затылок:

— Ты еще пожалеешь, доберман! Вот увидишь!

— Я уже жалею. О том, что не отшлепал тебя как следует за дурное поведение — поверь, я не исключаю такого варианта, — он наклонился, поднял подушку и кинул ее обратно на кровать, не целясь. Но окатив замершую от таких слов Габи пробирающим до дрожи поедающим взглядом перед тем, как выйти из ее спальни и закрыть дверь на замок.

— От… шлепать? — наконец-то, справившись с шоком, выдавила она уже в пустоту.

Это было до жути извращенно-неправильно, но внутри словно взорвался снаряд, распространяя жар в замерзшие кончики пальцев. В попытке справиться с этим покалыванием и дрожью, Габи с глухим стоном прикрыла веки и собрала в кулаки покрывало под собой. Ей мерещились сильные руки на ее бедрах, которые теперь знали решительность и силу касаний Анджея.

Она видела их во сне весь остаток ночи — натянутые сухожилия, бугры шрамов на костяшках и жар. И глаза добермана, которые испепеляли ее открытым желанием.

Она падала с обрыва, но медленно и плавно, как если бы над головой раскрылся парашют. Мимо проплывали яркие картинки: что-то упорно доказывающий ей Нейт, шепчущая сплетни Мелани, грозящая пальцем Элен, размокшая в шампанском открытка, статьи «Дэйли Миррор» и покрытая песком арена… Все быстрее, быстрее, падение ускорилось, кадры смазались в пятно, парашют пропал — нет, вот это теперь точно падение! Неизбежно приближалась земля, горло разорвал вопль, и тут чьи-то уверенные руки поймали Габи за секунду до катастрофы.

— Можешь не надрываться, Бэмби.

Его тяжелое дыхание так близко от ее лица. Огни в серебристой амальгаме глаз. Потрясающе твердое тело, от тесного контакта с которым жар залил щеки, а губы пересохли. Габи потянулась ими к его скуле в короткой благодарности за спасение, уловив пробежавшие по мужской шее мурашки. Но дотронуться не успела — ее ослепило, заканчивая этот странный сон утренним светом, просачивающимся в спальню через шторы.

Габи нехотя приоткрыла веки, и реальность на нее обрушилась таким ворохом тревог, что она резко села на кровати. Все вспомнилось разом: вскрытие подковерных интриг Элен, подслушавший разговор Анджей и его угрозы Нейту и, конечно, обещание отшлепать за дурное поведение…

С обреченным стоном Габи уронила голову в ладони. Все пропало, доберман наверняка уже донес хозяйке ворох новых сведений и получил свою косточку за хорошую службу. Каким будет ход Гарпии? Она начнет охоту за Нейтом, задействует связи, прикроет «Бигль»? Ворвется на Портобелло-Роуд с ротой солдат и разнесет там все к чертям? Или начнет какую-нибудь хитрую партию, использует оппозицию для удара по соперникам на выборах?

И все эти мысли, одна гаже другой, растворились в сознании, когда Габриэлла подняла голову и увидела на прикроватной тумбе поднос с чашечкой капучино и свежим круассаном. Она вздрогнула от пробежавших меж лопаток мурашек: ее личное пространство рушилось как карточный домик. Даже если Нора вышла на работу, она бы в жизни не зашла без стука, а про Элен и говорить нечего — последний раз та бывала в этой комнате, когда Габи было лет двенадцать, и у нее первый раз пошли месячные. И то, не ради разговора матери с новоиспеченной девушкой, не чтобы принести грелку или какао, а всего лишь для короткого напоминания, что в этом доме нежелательные беременности никому не по душе. Репутация. Все остальное никогда не имело значения.

Габи встала с постели, с сомнением глянула на это смешное «подношение мира». Кофе остыл и покрылся молочной пленкой, круассан давно засох. Она приподняла чашку в поисках послания, но это вряд ли был стиль общения Анджея. Габи даже невесело усмехнулась, представив, как эти грубые руки со шрамами на костяшках выводят каракули на бумажке. Одно хорошо: раз он точно заходил, пока она спала, значит, ее арест закончен с рассветом.

Проверяя теорию, Габи накинула любимый розовый халатик с рукавами-перьями, сунула ноги в тапочки и подошла к двери. И впрямь — не заперто. Она высунула любопытный нос в коридор, ожидая увидеть в комнате напротив как обычно сторожащего ее добермана. Не раз уже замечала, как он в свободное время тайком что-то выпиливал маленьким ножичком, но всегда все прятал, стоило ей проявить интерес. Однако его спальня была закрыта, зато из другого конца коридора раздалось властное:

— Габриэлла, подойди.

Габи сухо сглотнула, пожалев, что не отпила кофе, пусть и остывшего. Плотнее запахнула халат и потрусила на зов, и на каждый шаг усиливалась дрожь в коленях. Теперь Элен знает все, знает, что в ее кабинете был обыск, что ее махинации стали известны, что против нее готовится целое ополчение…

— Доброе утро, — сглотнув все лишнее, пробормотала Габи, встав на входе в просторную комнату матери.