Молчание — привычное спасение, глухая броня, куда не должны попадать ни злость, ни страх, ни донельзя острая потребность выплеснуть агрессию. Анджея сжимали, как пружину, с самого рождения. Не плачь из-за того, что отец ушел на войну. Не думай об утонувшей в метро матери, потому что тебе пора спасаться и бежать. Не ори, когда родной дядя прикладывает раскаленную железку к твоей коже. Не скули, когда на полу в вонючем вагоне отмерзают пальцы и сводит от голода кишки. И молчи: молчи, потому что ты говоришь на языке проклятых, и пока не выучишь безопасную речь, изображай немоту. Только так ты выживешь.

Ему не нужно было молчать, пока машина ехала в Хэмпстед-Гарден, но Анджей всерьез боялся, что стоить чуть отпустить внутренний контроль, всего лишь на капельку расслабить свои пожизненные тиски, и пружина выстрелит, метко прилетит отдачей в лоб наглой соплячки, и вместо защиты он ее просто придушит.

Пальцы на руле белели от напряжения, вздувались пульсирующие изнутри вены, а в голове звучал строгий, тихий голос Одноногого Бена:

«Если не сможешь справиться с этой злобой, парень, она тебя сожрет и выпотрошит. Перенаправляй ее на что-то полезное, и когда захочется снова кому-то вмазать — займи руки».

Но сейчас руки уже заняты рулем, а лучше не становилось. Педаль газа тонула в полу, несчастный мини-купер подбрасывало от скорости, с которой он летел по ночным улицам, взвизгивая тормозами на поворотах. Жутко ныли отбитые к черту ребра, липла к спине пропотевшая рубашка. Анджей вперил взгляд в дорогу и силился только не смотреть на опасливо вжавшуюся в сиденье девчонку в десятке дюймов от себя. Без понятия, было ли ей просто страшно или хоть немного стыдно за свой мерзкий шантаж, но стерва хотя бы вела себя тихо, за что уже спасибо.

Новый визг шин на повороте, руль едва не выскользнул из мокрых ладоней. Нужно выдохнуть, собраться, сдавить обратно все, что едва не выплеснулось.

Удар в челюсть, привкус крови во рту.

— Давай, скажи что-нибудь, грязный поляк! Давай, давай! Ты умеешь говорить, я слышал, как ты просил чистые штаны у миссис Дайер! Что, обмочился?!

Он встает с земли на ветренном заднем дворе приюта – до последнего надеется сбежать, залезть на старую яблоню, но ему тут же ставят подножку. Семилетний мальчуган с такой силой впечатывается носом в траву, что она забивается в рот вместе с комком влажной земли.

— Хаха! — оглушительно ржут два задиры. — Жри землю, польская свинья, а твой ужин мы заберем себе!

Пружинка разжимается с щелчком где-то в гудящем затылке. Вскочив на ноги, он кидается на ближайшего обидчика, словно побитый звереныш. Это не драка, это выживание. Кулаком, коленом, остервенело, не замечая, как второй наблюдает за этим избиением в полном шоке, а когда Анджей вцепляется зубами в ухо маленького скота, который посягнул на его ужин — его друг в ужасе верещит:

— Миссис Да-а-айер! Поляк опять свихнулся-я-я!

Льется кровь из прокушенного уха, оглушительно орет только что так нагло смеявшийся мальчишка и отчаянно пытается отстраниться, но ему уже прилетает удар в нос, следом пинок коленом под дых…

— Хватит! Хватит! — враг просит пощады, но ему уже не остановить этот поток гнева, рожденный из постоянного молчания, из ненависти и страха, из мыслей о том, что мать некому было выловить из кучи тел и похоронить как следует, ведь единственный сын сбежал с континента, спасая себя.

Она наверняка давным-давно сброшена советскими солдатами в общую могилу с какими-нибудь неопознанными бродягами, и ее светлые волосы сгнили, а мягкие руки, умеющие делать самые пышные лепешки в мире, проедены червями. Она больше не пахнет домом, теплом, печеным яблоком и смехом — только трупным, сладким смрадом, который снится ему каждую ночь.

Удар, удар, удар!

— Довольно! — в ноги умело упирается трость и так ловко давит под колени, что они подкашиваются, и Анджей падает на спину, все еще беспорядочно размахивая красными кулаками.

Из груди вышибает воздух, зато возвращается на место рассудок. Он моргает, пасмурное небо чужой ему страны кружится перед глазами, и тут сверху нависает лицо нового одноногого сторожа сиротского приюта — заросшее густой бородой с седыми волосками, покрытое глубокими бороздами морщин и худое.

Где-то рядом уже причитает и ругается миссис Дайер, осматривая раны рыдающего воспитанника. Нет сомнений, что как только с этим разберется — Анджею влетят смачные розги. Не впервой.

— Чего разлегся?! — неожиданно добродушно хмыкает сторож и протягивает ему свободную от трости будто высохшую руку, которая оказывается неожиданно сильной и рывком помогает встать. — Иди-ка со мной, парень. Кажется, тебе надо подкрутить пару шестеренок вот тут, — шутливым жестом он покручивает пальцем у виска Анджея.

Почему-то это вовсе не звучит, как наказание или насмешка. Только как искреннее понимание — впервые за долгие месяцы одиночества.

Воспоминание о Бене помогло прийти в себя. Чуть-чуть ослабла хватка на руле, и Анджей сбавил скорость с шумным выдохом. Все в порядке. На арене ради победы над тем амбалом ему чуть было не пришлось отпустить этот внутренний контроль, этого маленького дьявола на цепи. Хладнокровие далось с огромным трудом, особенно когда понял, что мерзкая девчонка его попросту надула. Ей вовсе не хотелось посмеяться над ним или проверить навыки, заставить плясать под ее дудку, как показалось сначала. Нет, она хитрее всех бесов и опаснее — настоящая дочь Гарпии, целую неделю изображавшая из себя наивного Бэмби.

Интересно, помнит ли она рождественскую ночь? Потому что Анджей узнал эти оленьи глаза в первую же минуту, а потом и голос сопоставил. Подумаешь, маска…

— Где ты была во время боя? — хрипло спросил Анджей, впервые с ней заговорив с окончания драки.

— В каком смысле? Я стояла в толпе, меня просто загородили, поэтому ты мог меня не заметить…

— Я, может, и недалекий солдатик в твоем понимании, но не полный идиот. Тебя там знают, твои дружки меня и вытолкали на арену, чтобы избавиться от слежки. Итак, расскажешь честно, где была? От твоего ответа зависит, что я скажу мисс Паттерс.

Во рту ужасно пересохло — сильно вспотев и изрядно выложившись в поединке, он до сих пор не выпил и глотка воды. Но все же четко понимал, что отчитаться перед Гарпией придется, как минимум за разбитую бровь и все кровоподтеки, которые утром станут синяками.

— Разве Элен обязательно что-то говорить? — наигранно невинно протянула Габи, заставив его сильнее сжать челюсть. — Я просто в туалет отходила. Вот уж новость.

— Долго же пришлось там провозиться…

— Несварение желудка, — не моргнула глазом эта маленькая стерва, и Анджей невольно усмехнулся.

Настырная, но глупая в своем упрямстве. Да что она знает про несварение, ей-то, небось, не приходилось жрать перемороженный гнилой картофель. Но, к счастью, злость понемногу утихла, так что когда мини-купер подкатил к коттеджу Паттерс, душить Бэмби уже не хотелось.

Анджей загнал машину в гараж, проводил подопечную до дверей в спальню, стараясь не шуметь в темном коридоре. Дождавшись, пока Габи скроется из виду, он устало привалился плечом к стене и сжал переносицу. Пить, надо спуститься на кухню за водой.

— Анджей, зайди! — вдруг раздался властный голос из-за открытой двери в конце коридора, и он ощутимо вздрогнул.

Зря понадеялся, что Гарпия давно спит: явно ждала их возвращения. Висок неприятно стягивала запекшаяся кровь, мятый и пыльный пиджак не скрывал болтающейся как попало кобуры — да, вид у него точно не для отчета. Но выбора особо не было, так что пришлось пройти в кабинет и прикрыть за собой дверь.

— Доброй ночи, полковник Паттерс, — глухо поприветствовал он, по-армейски вытянувшись и сложив руки за спиной. Ушибленные ребра жалобно заныли.

Элен развалилась на рабочем месте, изящно закинув ноги в ярко-красных туфлях на стол. В руке она вертела бокал с вином, и судя по румянцу на впалых щеках и блеску черных глаз — в бутылке мерло осталось не так много содержимого. Темно-синяя блузка на ней была расстегнута на три верхних пуговицы, обнажая ложбинку груди и золотую цепочку на шее.