— Проходи, Анджей, — кивнула она ему на стул, приставленный с противоположной к ней стороны стола, и подхватила бутылку. — Вы сегодня поздно. Бокал вина?

— Нет, спас…

— А мне кажется, тебе не помешает выпить.

Не слушая его протеста, Элен наполнила второй бокал и подвинула к нему, пока Анджей садился на стул, стараясь, чтобы ее каблуки не были направлены ему в лицо. В легком сомнении нахмурив брови, она вылила все оставшееся вино из бутылки себе и тут же отпила щедрый глоток.

— Рассказывай, немчонок, — Элен повелительно махнула рукой, и под ее пристальным, тяжелым взглядом Анджей вынужденно принял бокал. — Где гуляла моя дочь и кто тебя так разукрасил?

— Арена на Портобелло-Роуд, — не стал юлить он: будто от Гарпии могли скрыться его разбитые в хлам костяшки. — Меня буквально вытолкали на бой, а Габриэлла…

Он замялся. Пить хотелось нестерпимо, кажется, глотке уже было все равно, что в нее влить жидкого, так что Анджей опрокинул в себя терпкое мерло, не чувствуя вкуса, все разом. Теплое, обжегшее язык, оно комком спустилось в желудок и едко запекло изнутри.

— Насколько я помню, твой приказ был — следить за моей дочерью, а вовсе не махать кулаками на потеху публике, — строго заметила Элен, наблюдая за Анджеем с подозрительным прищуром.

И от ее как будто бы расположения сегодня становилось еще более не по себе. Ему упорно казалось, что он ходит по минному полю перед носом засевшего в кустах снайпера, и если только совершит лишнее движение, ляпнет что-то не то — ему сию секунду вышибут мозги.

— Знаю, полковник. Но в этом и проблема, и боюсь, она только будет усугубляться, — он принялся тщательно подбирать слова, смотря в лицо Гарпии без тени сомнений. — Габриэлла вынудила меня драться шантажом. Как вы и предсказывали, ей не по душе соглядатай: вероятно, надеется от меня избавиться таким образом. Она пригрозила обвинить меня в домогательствах, если я не выйду на арену. Я не мог предположить, поверите вы ей или мне, так что…

Элен повелительно подняла раскрытую ладонь, затыкая его на полуслове. Наконец-таки убрав ноги со стола, она села прямо и отставила бокал, зато потянулась к портсигару.

— Вечер перестает быть радостным, — протянула она, меланхолично глядя на пустую бутылку. — Плохо, очень плохо.

— Простите, плохо — что конкретно?...

Что вино кончилось?

— Что ты повелся на этот дешевый шантаж, конечно. Теперь она знает, как на тебя надавить, чтобы ты выполнял ее приказы. Но я тебе советую помнить каждую минуту: ты только мой раб, немчонок. И приказы тебе отдаю исключительно я . Мне плевать, что будет думать или говорить Габриэлла.

Холод в ее голосе заставил Анджея свести плечи, по позвонкам спустилась липкая ледяная змейка. Пока Элен поджигала сигарету, в его голове вертелись десятки вопросов, один из которых он все же решился задать:

— Могу я уточнить: значит ли это, что в случае, если Габриэлла снова решит меня шантажировать подобным образом, а после придет к вам с обвинениями в домогательствах, воровстве или выдумает нечто похуже… Вы не примете ее сторону и выслушаете правду от меня самого? У меня развязаны руки, если, к примеру, придется применить силу в следующий раз, чтобы не дать Габриэлле встретиться с газетчиками или сомнительными друзьями…

— Все верно. Мне казалось, это и так логично следует из нашего договора: твоя задача обеспечить безопасность моей дочери и мою собственную, которую она так стремится подорвать своими выходками. Если надо как следует отшлепать эту дуреху — вперед, ведь твоя рука тождественна моей собственной. — Элен снова откинулась в кресле и выпустила длинную струйку дыма. — Значит, Портобелло-Роуд…. Владелец там Питер Трентон, если мне память не изменяет. Похоже, в этом притоне происходит что-то очень-очень любопытное…

Она одной рукой открыла кожаный блокнот на столе и быстро что-то записала туда. А у Анджея буквально сигналом светофора в мозгу горело слово «отшлепать». Вот, чего и впрямь хотелось! Всыпать розг этой избалованной Бэмби, чтобы прекратила поджигать бочку, на которой сама сидит своими упругими ягодицами.

Он вспомнил, как Габи на Уимблдоне ела клубнику со сливками. Не отрывая вдохновленно светящихся глаз от корта, облизывала ложечку, а крохотная частичка ягоды осталась у нее на нижней пухлой губе. Боже, какой был бы вкус, если бы он укусил ее в тот момент? Со всей злостью на нее, на себя, на капкан, в котором оказался между чертом и глубоким синим морем. Почему-то казалось: вовсе не клубникой отдавал бы такой поцелуй, а только ядреным перцем и солью.

— Можешь идти, Анджей, — между дел бросила ему Элен, продолжая записи, зажав сигарету зубами. — Я довольна твоей службой. Продолжай, и приноси мне любую подобную новость. И новое звание я тебе гарантирую.

Он рассеянно кивнул и покинул кабинет, пребывая в легком шоке от собственных мыслей. В них происходила полная вакханалия, и жуть в том, что Гарпия сама поселила эту картинку перед его глазами. Как в следующий раз, если Бэмби снова решит его шантажировать или подставить под удар, он нагнет ее над капотом этого долбанного мини-купера, задерет подол и отшлепает по заднице: от души, чтобы взвизгивала и извивалась, а ногти царапали бордовый металл.

В брюках стало тесно, дышать — еще больнее, чем до этого, с его-то изрядно отбитыми ребрами. С трудом прочистив горло, Анджей ввалился в отведенную ему комнату и с раздражением сдернул с плеч провонявший табаком и потом пиджак. Он чувствовал, что от этих навязчивых картинок, вызывающих жар во всем теле, опасная пружинка снова накалилась, готовая оплавиться.

«Займи руки. Не можешь сделать что-то полезное — значит, делай красивое», — напомнил голос наставника, записанный на самый фундамент его «я»: того, который он отстраивал годами, слепив из беглого сына погибшего нациста уверенного в себе сержанта, не сорвавшегося на неконтролируемую агрессию ни разу за последние десять лет.

А сегодня — чуть было не подорвал этот фундамент на воздух.

Чертова Бэмби.

Маленькая стерва.

Содрав с себя и грязную рубашку, Анджей хотел было пройти в примыкающую к скромной спаленке ванную, но зачастивший пульс заставил тормознуть возле комода и мелко дрожащими пальцами открыть верхний ящик. Он не мог взять с собой из казармы много, однако пара брусков-заготовок тут были, как и начатая фигурка солдата с автоматом — с тщательно проработанным лицом, пусть тяжело было предположить, как мог выглядеть молодой Бен, когда сражался за свою страну. Когда еще имел обе ноги, а не был взят в детский приют сторожем просто из жалости к ветерану.

Анджей давно не считал себя сыном какого-то там немца, которого и не помнил толком, но был бы горд назваться сыном человека, научившего его обращаться с оружием, выпиливать фигурки из теплого дерева, говорить на английском без подозрительного акцента и главное — справляться с агрессией. Там же в ящичке мирно ждал своего часа снятый армейский жетон на традиционном зеленом шнурке — двойной вопреки всем уставам. Один его личный, а второй, с потемневшими буквами, принадлежал Бену. Ему он на том свете без надобности.

Солдатик и самодельный ножичек для резки уже привычно легли в ладони, когда в дверь настойчиво постучали. Чертыхнувшись, Анджей отложил все обратно в комод: не дадут ему сегодня покоя. В два шага вернувшись к порогу, он резко открыл дверь, от раздражения не озаботившись что-то накинуть на живописно цветущее свежими синяками тело.

— Ой, — отшатнулась Габи, едва не получив дверью по лбу.

— Чего тебе? До туалета проводить? — не смог удержаться от грубости Анджей и нервно сглотнул, когда увидел, что девчонка уже успела переодеться в шелковый розовый халат с рукавами из перьев и распустить пахнущие карамелью волосы.

Она издевается. Пока он ее мысленно нагибает над машиной, заявляется к нему в таком виде… зачем, кстати?

— Я тут… принесла аптечку, — заметно стушевавшись и опустив взгляд, Габи протянула ему белую коробку с красным крестом. — Ну, для твоей брови.