— Сейчас… Мама, потерпи немного… Все будет хорошо…

— Габи…

Осторожный шепот Анджея добрался до слуха будто через плотный слой ваты. Его ладони мягко легли на трясущиеся плечи, и Габи нервно дернулась, стряхивая это касание.

— Где… где врач?... Почему так долго?...

Анджей присел напротив нее на корточки, обхватил заплаканное лицо в ладони и поднял ее голову, через силу заставив смотреть на себя. Сквозь соленую пленку найти его серьезный взгляд.

— Габи, хватит. Отпусти ее.

— Т-ты сказ-зал д-давить, — она отрицательно мотнула головой, а слезы уже градом катились с ее щек.

Подсознание очнулось раньше. Оно уже оплакивало, но мысль еще не пришла, не освоилась в понимании, не взяла под свой контроль тело.

— Ты можешь… Больше не давить, — Анджей через бездумное сопротивление оторвал ее руки от живота Элен. Кровь потекла вдоль пальцев к запястьям, к локтям. Густая, терпкая, пахнущая металлом, вкус которого застыл на языке, будто положила в рот холодный гвоздь.

— Н-нет, я-я д-должна…

Сделать что-то. Завести это сердце, провести искусственное дыхание, черт его знает — хлопнуть по щеке Элен и закричать, чтобы прекратила очередную игру и встала, наконец! Она же не может закончить свой легендарный путь вот так, на полу, пав от пули какого-то мальчишки?!

Габи судорожно втянула воздух, заставила себя опустить взгляд на лицо матери. Кровь на губах, неестественно светлая кожа. Разметавшиеся черные волосы и остекленевшие глаза, смотрящие вверх. Не небо, которое было ее страстью? На райские облака, которые уже ждали ее?

А может, на свою единственную дочь — то самое дорогое, что действительно стоило оставить этому миру.

Когда слишком сильно раскачиваешься на качелях, есть такой короткий момент в критической точке амплитуды: не чувствуешь ни собственного веса, ни опоры под собой, лишь потерянный контроль и остановка вдоха. Если такой миг занимает долю секунды — он даже приятен. Не успеваешь испугаться по-настоящему. Но жить в этой подвешенной невесомости три дня не пожелаешь и врагу.

Что-то бесконечно происходило вокруг, превращаясь для Габи в смазанное пятно и далекие разговоры. Она будто впала в транс, осталась в той минуте, когда мама умирала у нее на руках, и не могла проснуться. Через этот мутный фильтр отложилось, как Анджей оттаскивал ее от тела, чтобы дать дорогу бригаде скорой. Как засунул ее в душ и сам отмывал с нее кровь, а потом напичкал успокоительным, завернул в одеяло и баюкал, пока она не провалилась в подобие сна. Первый день из памяти будто вычеркнуло. На второй пришлось включаться в не самые приятные хлопоты.

Показания в полиции Габи давала как сомнамбула. И сколько бы раз лысоватый инспектор не выразил соболезнования и не заверил, что Нейт теперь выйдет из тюрьмы очень нескоро — на все это было невыразимо плевать. Она знала, кто виноват на самом деле. Кто показал убийце дорогу в дом, из-за кого вообще Коулман нацелился именно на Элен, а не на других кандидатов в парламент.

И даже если бы в доме не были завешаны все зеркала, смотреть на свое отражение Габи все равно не смогла бы.

Солнце припекало спину через траурное глухое платье и черную шляпку с вуалью, которая удачно скрывала опухшее лицо и покрасневшие глаза. Народа на Бруквудском кладбище собралось много: почтить память героини войны пришли и ее бывшие соратники в кителях летчиков, и бывалые генералы, и министры, и совет директоров компании, и множественные деловые партнеры. Все они строили скорбные мины, пока зачитывал молитву над гробом священник, и наверное, лишь в тихий плач Норы Габи действительно верила.

Для Лондона это просто необходимая, неприятная церемония. Благо, хотя бы в ее организацию не пришлось включаться по-настоящему: Анджей обо всем договаривался сам и взял на себя буквально все нюансы. Да, в ритуальном бюро Габи вынужденно показалась, но какое счастье, что она не отвечала на вопросы про количество цветов, сорт закусок на поминальном фуршете, материал обивки в последнем ложе Элен или выбор ее последнего наряда. Над последним, кстати, думать и нет необходимости: вряд ли могло быть что-то уместнее, чем темно-синий военный китель со всеми регалиями, медалями и погонами.

На шоколадно-коричневом дереве лежал флаг Великобритании. Раздался залп из ружей, и Габи вздрогнула всем телом, непроизвольно хватаясь за руку Анджея. Он был настолько рядом все эти дни, что казалось, без него не получится сделать и шаг, как инвалиду без костыля. Слез уже не осталось, глаза словно высохли, и теперь их только сухо жгло изнутри.

Элен будто спала, и ее черные волосы аккуратно лежали на белой подушечке, выбиваясь из-под пилотки летчицы. Она больше не казалась ни грозной, ни великой — а Габи все еще не могла на нее смотреть. Половину жизни она изо всех сил стремилась завоевать любовь этой женщины. Быть ее достойной, заслужить ее внимание и поощрение. Вторую половину — когда поняла, что это невозможно — Габи шла наперекор матери все с той же целью. Чтобы та ее увидела. Теперь, зная все причины этой нелюбви, не получалось продолжать винить Элен. Но не получалось и скорбеть, как положено дочери. Только молча наблюдать, как два солдата медленно закрывали крышку гроба, навсегда спрятав небо от несокрушимой Гарпии.

Критическая точка амплитуды, невесомость, пустота там, где были цели, стремления, планы. Все они заканчивались на матери, не давая и задуматься: что ты сама представляешь из себя. Чего хочешь, какой видишь себя в отрыве от нее. Детские амбиции о политической карьере? Какой в них смысл, если Элен больше нет, и никто не стоит на другой стороне баррикады. Без глобального итога, к которому шла с самого детства — добиться если не любви, так хоть уважения от матери — все потеряло смысл. Каждый вдох.

Только вина продолжала давить грудь, сжимать тисками легкие. В конечном счете, Элен сгубила именно дочь. Ее проигранная битва. И пока священник приглашал всех присутствующих на прощание, Габриэлла невольно скользнула взглядом по лицам гостей. Они смотрели именно на нее: министры, бизнес-партнеры, военные… И то были хищные глаза голодных волков. В ней, девчушке, жмущейся к своему телохранителю, как к единственному якорю, они видели добычу. Беззащитную, неопытную, жалкую. Птенца, которого они растерзают, как только тело его крылатой наседки скроется под землей.

Габи сухо сглотнула, приняла от Анджея букет алых роз. Первой попрощаться полагается ей. Распрямив плечи, она подошла к готовому опуститься гробу и положила ладонь на нагретое солнцем дерево.

«Мне уже поздно просить прощения», — мысленно обратилась она к Элен, представив ее перед собой такой, какой она была: властной, безупречной и держащей в страхе всех стервятников. — «Ты уже этого не услышишь, да тебе и не нужно мое раскаяние. Но это нужно мне, поэтому… я прощаю тебя. За все. И клянусь: я сохраню все, что было для тебя важно».

Только с этим обещанием наконец-то получилось вдохнуть полной грудью, впервые за три дня. Обрести смысл. Увидеть яркий солнечный луч, скользнувший по полированной крышке гроба, и положить сверху розы. Осознать, что не успела сказать матери так много, и явно еще больше — не услышала. Они только начали путь из вечного противостояния к пониманию, который оборвался слишком быстро. Всегда казалось, что для этого тяжелого разговора будет лучший день, лучший момент: вечер, когда они сядут с бутылкой вина, изольют друг другу душу и обнимутся впервые за двадцать лет. А теперь ничего не изменить, осталось просто отпустить Элен в ее последний полет.

«Все можно исправить, пока на гроб не упала земля…»

Сначала посыпались розы. Все присутствующие кидали цветы, подходили к Габриэлле с чередой дежурных соболезнований. Она кивала, пожимала руки незнакомцев, и постоянное ощущение опоры за спиной в виде играющего роль телохранителя Анджея придавало сил держаться на ногах. Наконец, поток людей иссяк, но стоило Габи уже решить, что церемония окончена, как перед ней показался пожилой усатый мужчина в зеленом кителе с золотыми погонами.