Габриэлла приоткрыла рот, словно хотела что-то выпалить, но тут остановилась и взялась за дверную ручку.
— Мне показалось… неважно. Сейчас оденусь и спущусь к завтраку, точнее, уже обеду.
Она скрылась в спальне, и Анджей с облегчением выдохнул. Это был безумно тонкий лед, и что хуже — Бэмби совсем не выглядела поверившей в его ложь.
Спустя полчаса она уже сидела за обеденным столом с чашкой кофе, хмуро листая воскресный выпуск «Обозревателя», где как раз должны были опубликовать программу Элен и недавние снимки. Их Анджей успел мельком оценить еще вчера, когда заносил в дом почту: все чинно и прилично, никаких провокационных материалов у того парнишки-фотографа не должно было остаться. По просьбе Норы подкручивая отверткой разболтавшиеся дверцы кухонных шкафчиков, Анджей мельком поглядывал, как со статьей знакомилась Габриэлла: все эмоции без труда читались на этом хорошеньком личике. От недоверчивости до проблеска удивления, а моментами она и вовсе потрясенно моргала, забывая про кофе.
Похоже, дочитала-таки до части, где Элен обещала введение пособий для мигрантов, которые согласны изучать английский до разговорного уровня и вливаться в новое общество. А может, и до пункта о мирном урегулировании вопроса с колониями, возможностями отсоединения территорий, которые больше не могут оставаться частью империи. Или о поддержке малого бизнеса.
На скромный, обывательский взгляд Анджея, программа Гарпии выглядела внушительно, цепляла основные проблемы общества и отвечала требованиям времени. Она не кричала пустые обещания свобод, которые порой невозможно дать, не развалив систему. Но внушала доверие опыту героини войны.
Кажется, даже на Габриэллу статья произвела впечатление. Закончив с чтением, она откинулась на спинку стула и устало потерла виски.
— Все еще болит голова? — не удержался от вопроса Анджей, затягивая винты на последней дверце.
— Нет, я просто… не понимаю. Она казалась таким плесневелым консерватором, а тут все очень даже… здорово звучит, — глухое признание Габриэллы отдавало скрытым стыдом. — Почему она мне не показала это раньше?
— Ну, может, потому что она знала, кто на тебя влияет, и не спешила делиться наработками со шпионом в собственном доме? — невинно протянул Анджей, отложив на разделочный стол отвертку и развернувшись к ней.
— Не напоминай, — Габриэлла виновато опустила взгляд в чашку кофе. — Самой тошно от того, что я верила во всю чушь, которую нес Нейт. Он ведь пытался обвинить Элен в казнокрадстве, предательстве родины. И я не могу не думать о том, что он действительно что-то оставил в ее сейфе.
— Оставил, конечно, — спокойно кивнул Анджей и тут же добавил с легкой улыбкой. — Но Крылатую Элен не так просто заставить катапультироваться. Она давно нашла весь подкинутый ей компромат.
— Серьезно? — ахнула Габриэлла. — Откуда ты знаешь?
— Она сама сказала.
— Тебе? И почему она тебе доверяет больше, чем единственной дочери?
«Потому что я ее раб, и она имеет право делать со мной абсолютно что угодно», — проглотил Анджей, не желая признаваться в своем положении. Вряд ли стоило упоминать замашки Гарпии с пунктиком на исключительном контроле всех вокруг, когда ее дочь делала такие важные шаги навстречу родной крови. Как-нибудь потом, если это все еще будет иметь значение, он обязательно скажет. Но сейчас это лишь вновь настроит Габриэллу против матери.
Анджей подошел к столу, развернул стул и сел рядом с Бэмби, решительно взяв ее отчего-то холодную руку в свои большие ладони. Она растерянно моргнула, но не пыталась вырваться, и ее пальцы медленно начали согреваться.
— Услышь меня один раз и пойми. Габи, твоя мать — не зло. Она выживальщик, да, она порой перегибает с играми во власть и явно не додала тебе любви. Возможно, ей и нечего было отдать после ужасов, которые она пережила, будучи младше тебя сейчас. Но черт побери, она все еще жива, она здесь, рядом. Родная мать. Я бы отдал душу, чтобы увидеть свою мать и поговорить с ней. А вы тратите время на глупые склоки, хотя на самом деле ваши взгляды абсолютно сходятся. Все можно исправить, пока на гроб не упала земля. Потом — уже слишком поздно. И ты никогда не знаешь, какой день станет последним шансом.
Голос дрогнул, надломился. Голову заполнили воспоминания о дне, когда Бен сказал свои прощальные слова — смешно и грустно, это было брошенное в спину «Та хорошенькая медсестричка заглядывается на тебя, парень: не упусти». Без лишней боли, мирно, в тишине больничной палаты, Бен скончался из-за опухоли, которая разрослась вокруг старых боевых ран, осколков снаряда. Он знал до секунды, когда будет последний вдох. И вместо напутствия сыграл бодрость, отправил Анджея за чаем с лимоном, которого ему вдруг резко захотелось. А когда тот вернулся…
Ожог на бедре от пролитого тогда кипятка еще долго напоминал ему о том, как названный отец предпочел уйти в стойком одиночестве, за руку со старухой смертью. Настоящий солдат остался таким до конца.
Анджей и не заметил, в какой момент жест поддержки изменил направление: Габриэлла перевернула ладонь и переплела с ним пальцы.
— Скучаешь по ней? — шепотом спросила она. — По своей матери?
— Я ее практически не помню, — признался он искренне: действительно, ее образ уже до такой степени исказили все детские кошмары, что отрешиться от него стало спасением психики. Хоть он иногда и выплывал из черного омута памяти. — Но у меня был в жизни человек, который заменил и ее, и отца. Сегодня как раз пять лет с его смерти.
— Ты бы хотел… почтить его память? Съездить на кладбище или в церковь…
— Бен был законченным атеистом, — с горечью усмехнулся Анджей. — Брось, я не могу никуда поехать. Мне нельзя отлучаться, а в твои планы вряд ли вписывается прогулка среди могил.
— Я думаю, что любые планы могут подождать, когда речь о том, кто тебе дорог.
Анджей сухо сглотнул, его вопросительный взгляд встретился с ее абсолютно уверенным. Чего он точно не мог ожидать от такой, как Габриэлла — что ей будет понятно желание повидаться с ушедшими.
— Ты сейчас серьезно? — все-таки уточнил он.
— Можешь пока выгнать машину из гаража, я только переоденусь во что-то более… уместное.
Не прошло и десяти минут, как они уже сидели в мини-купере и ехали на север. Анджей искоса поглядывал на Габриэллу, как будто какой-то частью подсознания все еще ждал от нее новой игры. Слишком уж он привык к тому, как она могла ловко им манипулировать и обводить вокруг пальца. Однако Бэмби была почтительно притихшей, без макияжа, переоделась в скромное темно-фиолетовое платье и убрала волосы в пышный хвост, а из сада успела срезать небольшой букет синих ирисов.
— Могли бы даже пешком прогуляться, — заметил Анджей, потому как ехать и впрямь было до смешного близко, и дорога кончилась за пять минут. — Совсем рядом.
— Если бы ты сразу сказал, что нам в Хайгейт, я бы сама предложила пройтись, — пожала плечами Габриэлла и первой вышла наружу.
Погода выдалась не из лучших, и меж рядов мраморных памятников свистел ветер. Анджей подставил своей внезапной спутнице согнутый локоть, и та послушно приняла этот жест: так намного удобнее прятать лицо от резких порывов. Тусклое небо затягивало клубками серых туч, и такую прогулку явно не стоило затягивать.
— Твой отец тоже где-то здесь? — решился спросить Анджей, когда они перешли через массивную каменную арку и оказались на территории кладбища.
— Нет, его могила на Бруквудском военном кладбище, — спокойно отозвалась Габриэлла, и не было похоже, что тема ее задевает хоть как-то. — Правда, она пустая. Просто камень и имя. Элен меня приводила пару раз… Я не знаю, что должна была к этому почувствовать. Там даже нет тела, от него ничего не осталось, когда самолет рухнул и взорвался. А сама я отца видела только на фото.
— Неужели тебе о нем никогда не рассказывали? Не осталось родственников с его стороны?
— Нет. Все, что Элен ответила мне, когда я как-то ее об этом спросила: что на дом его родителей, то есть моих бабушки и дедушки, упала бомба во время очередного налета. Я до сих пор не знаю, правда ли это, или Элен просто не стала знакомиться с этими людьми и озадачивать их своей беременностью от их сына. Вполне было бы в ее характере — просто взять всю ответственность на себя и никого не спросить.
