Спустя рекордные двадцать пять минут Анджей припарковался возле большого двухуровневого здания кинотеатра. Оно не просто выделялось, а словно владело этой улицей. Широкий фасад, облицованный гладким, почти зеркальным тёмно-синим стеклом и полированным гранитом были символами новой эпохи. Над главным входом, будто корона, парила вывеска: «DOMINION» — буквы из хромированного металла, подсвеченные изнутри мягким голубоватым неоном.

Габриэлла уверенно прошла через тяжелые вращающиеся двери, и сразу стало ясно, что она в этом огромном атриуме далеко не впервой. Анджея же буквально оглушило от какофонии голосов, стука огромных работающих механических касс, яркого света и золотого алюминия на стеновых панелях и стереофонической музыки в динамиках. Никак не выдавая дискомфорта, он продолжал следовать за Габи и анализировать обстановку, пока та покупала у элегантной кассирши в бархатной красной униформе с шапочкой три билета на громкую летнюю премьеру — почти трехчасовой американский блокбастер «Большой побег», обещавший с пестрых афиш звездный актерский состав и громкое «основано на реальных событиях».

Анджей скептически свел брови, сходу обратив внимание на карикатурную аляпистость этой картинки, которая реальностью и не пахла. Но разумеется, его мнение насчет выбора сеанса не особо кого-то могло волновать, хотя он бы с куда большим удовольствием глянул нашумевшую с начала месяца «Клеопатру», про которую слышал разговоры в казармах после выходных.

— Мы кого-то ждем? — спросил он у Габриэллы, когда та встала перед большим зеркалом в атриуме и принялась поправлять помаду, не торопясь подняться по центральной лестнице к залу, хотя до начала было меньше десяти минут.

— Да, должна подъехать Мел, — она оглянулась на вращающуюся дверь. — Но кажется, опаздывает…

Они помялись среди снующих туда-сюда посетителей кинотеатра: девушки — в лучших нарядных платьях, мужчины — в рубашках или костюмах. Выход в такое место был событием, и Анджей на секунду подумал, что в тщательно анализируемой им на предмет угрозы толпе может мелькнуть и кто-то из сослуживцев, заработавших на этот вечер отгул. Как он объяснит, куда исчез? Что парням сказал капитан Холлуэл — правду или умелую ложь? Признаваться своим в том, что стал рабом Гарпии, желания точно не возникало. Убитую репутацию не вернешь, а вот вернуть свою жизнь в свои руки вместе со свободой Анджей очень даже планировал.

Разве что, Дэниэлу бы стоило шепнуть правду, но тот уже почти месяц пропадал на задании в одной из африканских колоний, куда многих ребят сослали помогать подавлять бунты. По его шуточкам Анджей временами скучал: тот бы точно нашел слова, чтобы посмеяться над новой службой старого друга.

Наконец, видимо, смирившись, что подруга опоздала окончательно, Габриэлла обиженно надула щеки, прикупила в буфете пакетик орешков, с подозрением глянув на ароматные стаканчики с новомодной воздушной кукурузой, и поднялась на второй уровень. Пройдя тяжелые портьеры, они с Анджеем оказались в зале среди бархатных, насыщенно синих кресел. Он бегло осмотрел периметр, скорее по привычке и долгу службы, но даже ни одного подозрительного зрителя на глаза не попалось: сплошь парочки или компашки студентов, почти никого из старшего поколения. Билеты были на третий ряд, совсем близко к экрану, еще закрытому театральным занавесом цвета старого вина.

Едва Габи и Анджей заняли места, как занавес пополз вверх, открывая серебристую поверхность, готовую поглотить реальность. Погасли лампы на потолке, погружая зал в темноту, среди которой слышались шепотки публики, шорох тканей платьев и тихий хруст попкорна. Анджею не приходилось бывать в столь больших и мощно оборудованных залах, так что на первых же звуках прямо из перфорированных стен он опасливо поежился: казалось, марш заиграл повсюду вокруг него, оглушая торжественностью.

И все-таки на холме, лежа пузом прямо на траве, кино смотреть ему куда привычнее, чем в таком мягком кресле, куда проваливаешься всей задницей.

Что зрелище будет отвратительным, Анджей понял на первых кадрах, когда марш, сопровождающий приветственные красные титры с громкими фамилиями «Макквин» и «Гарнер» сменился полным, беспросветным идиотизмом картинки.

Афиша обещала художественную интерпретацию реальных событий, вот только вряд ли привезенные в концентрационный лагерь узники могли хоть когда-то выглядеть как лощеные отожравшиеся спортсмены в кожаных куртках, вальяжно разгуливающие по территории и вслух обсуждающие план побега. Анджей не выдержал и прыснул в кулак, маскируя смешок неловким кашлем: он прекрасно помнил сам, какими были люди, которые действительно выбрались из таких мест — живые трупы из костей и кожи, искалеченные снаружи и прогнившие изнутри от всех тягот плена.

Это кино просто издевалось над ужасами войны. И ладно бы, оно подавалось как комедия — нет, эти фальшивые лозунги о реалистичности…

— Семнадцать побегов? Почему это недоразумение еще дышит? — внезапно шепотом прокомментировала очередную глупость сюжета себе под нос Габи сбоку от него и бросила в рот орешек.

Анджей ошеломленно повернул голову, моргнул: она продолжала смотреть на экран с таким видом, будто ей под нос сунули тот самый рисовый пудинг. В больших карих глазах отражалась картинка из фильма, пальцы стискивали кулек арахиса, но крайняя степень скепсиса уже легла на это милое личико. И промолчать Анджей не смог:

— Может, нацистам просто нужно проложить канализацию? Они так заботливо дали узникам лопаты «для садоводства» и попросили не копать тоннель…

Габриэлла запрокинула голову и зашлась смехом: звонким, переливающимся и неприлично громким. На нее тут же со всех сторон зашикали недовольные зрители, так что она прикрыла ладонью рот, продолжая тихонько посмеиваться.

Анджей улыбнулся: не потому что смешно, а потому что заразительно до ужаса. И чувство при взгляде на хихикающую Габриэллу было такое, словно у самого щекочет в животе.

А может, фильм не так уж и плох? Как комедия.

— Черт, эти ребята точно не на курорт приехали? — продолжила Габи разносить дырявый сюжет и сама подалась чуть ближе к Анджею, наклонившись для шепотка: — У него с собой мячик и перчатка? Серьезно?

— Жаль, биту не дали — неплохой бы вышел бейсбольный матч, — приглушив голос до минимума, чтобы слышала только она, поддержал ее порыв Анджей.

Она снова прыснула со смеху, но уже предусмотрительно в кулак, и протянула ему кулек с орешками. Поколебавшись меньше пары секунд, он осторожно взял парочку и кинул в рот.

— Я, может, лично нацистов никогда не видела… Но если бы они впрямь были такими добренькими простофилями, вряд ли бы вообще началась Вторая мировая, — заметила Габи, приятно удивив способностью рассуждать и делать выводы.

Не такая уж она легкомысленная особа.

— Поверь, эти твари были куда умнее, злее и кровожаднее, — кивнул Анджей. — И точно не устраивали людям общежития с мягкими матрасами. Просто картина — дерьмо, призванное восхвалять находчивых американских офицеров.

— Да-а, это вам не Бёрт Ланкастер , — согласно протянула Габи, кивнув на главного героя, играющего мячиком перед носом надсмотрщика.

— Помнишь его капитана Валло? — без особой надежды спросил Анджей, для общего вида продолжая наблюдать за происходящим на экране, но на деле полностью занявшись интересным разговором.

— «Красный корсар», боже! — едва не подпрыгнула на сиденье Габи, и на нее снова зашикали сзади. — Ой, простите… Валло, ох, как я его обожала в детстве! Такая сказка… Я мечтала, что мой папа тоже бравый корсар, и однажды он вернется, заберет меня и…

Она осеклась и резко замолчала — даже в темноте было видно, как щеки ее вспыхнули румянцем внезапного откровения. Анджей едва удержался от того, чтобы не коснуться их кончиками пальцев — не сказать, как сильно у него отзывались подобные эмоции при просмотре старых добрых фильмов, погружающих в сказку. Фильмы прошлого десятилетия не прикрывались реалистичностью событий, зато создавали место, куда всем можно сбежать от тягот послевоенного времени.