— Кто видел?

Марго помолчала.

— Все, — сказала она. — Двести человек на банкете. Три судьи. Директор. Преподаватели. Двое из Канцелярии. Все.

Кирилл закрыл глаза. Открыл.

Конец легенды. Полный. Окончательный.

— Версия? — спросил он. — Какая официальная версия?

— Моя. — Марго присела на стул. — «Токсическая реакция нестабильного Ядра на алхимический яд. Хроматическая деформация — побочный эффект отравления». Я заявила это при всех, как целитель Златовых. Корнеев подтвердил. Директор Северов — не оспорил. Пока — держится.

— Пока.

— Пока, — повторила она. — Кирилл, это шаткая версия. Очень. Она объясняет один эпизод — отравление. Она не объясняет, почему у тебя вообще есть «аномальное Ядро», способное на такую реакцию. Не объясняет фиолетовый цвет, который есть ровно у одной стихии в истории — у той, что носит запрещённое имя. Любой, кто захочет копнуть, копнёт за полдня. — Она посмотрела на него. — А копать уже едут.

— Рысин.

— Вызван экстренно. Той же ночью. — Голос Корнеева. Он стоял у окна, как стоял всё это время, — Кирилл не заметил его сразу. Кора, шрамы, руки за спиной. — Двое из Канцелярии доложили в ту же минуту, как ты упал. Рысин был в пути уже к утру. Сейчас он в Москве, заканчивает с какими-то делами в Канцелярии, оформляет бумаги. Через несколько дней будет здесь. С ордером.

— На что ордер?

— Пока не знаю. На принудительное сканирование, скорее всего. Может — на отчисление и передачу «для медицинского наблюдения». Может — хуже. — Корнеев повернулся. — У нас есть дни, Кирилл. Не недели. Дни. Считай — неделя, в лучшем случае.

Кирилл сидел, держась за кровать, и в голове — несмотря на боль, несмотря на выжатые каналы — уже работала арифметика. Холодная. Привычная. Та, что вела его две жизни.

Раскрыт полностью. Рысин едет с ордером. Версия Марго держится на честном слове целителя и подписи куратора. Артём доложил отцу про перенаправление. Князь Чернов складывает картину. Срок — неделя.

Что есть. Что можно использовать.

Он оглядел палату. Данила у двери — осунувшийся, с тенями под глазами, не спавший. Марго рядом. Корнеев у окна. И —

Лера. У изножья кровати. Бело-синяя, прямая. В руках — книга. Старая, в потёртом кожаном переплёте, без названия на корешке.

— Ты очнулся, — сказала Лера. Ровно. Но Кирилл, который теперь видел её настоящую, заметил: плечи чуть опустились. Облегчение, которое она не позволяла себе показать.

— Я очнулся.

Лера обошла кровать. Положила книгу на тумбочку — рядом с ним, тяжело, окончательно.

— Я нашла это, — сказала она, — в личной библиотеке отца. В запертой секции. Он не знает, что книга пропала. Пока не знает. — Пауза. — «Хроника Падения Пятого Рода». Запрещённое издание. Все экземпляры были изъяты и уничтожены двадцать лет назад. Отец хранил один. Не знаю зачем. Может — трофей. Может — память. Может — чтобы не забыть, что он сделал.

Кирилл смотрел на книгу. Не трогал.

— Зачем ты её принесла?

— Потому что ты имеешь право знать, как это было. — Лера встретила его взгляд. — Не версию Белозёрского. Не «мятеж, подавленный объединёнными силами». Настоящую хронику. Написанную тем, кто видел. — Она помолчала. — И потому что ты хотел мне что-то сказать на балконе. А я обещала подождать. Это — мой аванс. Я открываю тебе, что мой отец — один из убийц твоего рода. Теперь твоя очередь. Когда будешь готов.

Кирилл взял книгу.

Кожа переплёта была холодной. Страницы — желтоватые, ломкие. Он открыл наугад — посередине — и наткнулся на гравюру: горящее поместье, силуэты, языки пламени до неба. Подпись: «Падение дома Громовых. Ночь с 14 на 15 декабря».

Четырнадцатое декабря. Двадцать лет назад. Та же дата, на которой сейчас, в этом году, стоял турнир. Декабрь хоронил его род — и декабрь же привёл его обратно в Академию, к убийцам, к правде.

Он листал. Имена. Описания. Сухая, страшная хроника одной ночи, в которую Четыре Рода — Волковы, Ледовские, Златовы, Черновы — пришли к Пятому и стёрли его с лица земли. Не за мятеж. Слово «мятеж» в книге стояло в кавычках, с пометкой на полях рукой неизвестного: «удобная ложь».

За что? Книга не отвечала прямо. Но между строк — Кирилл читал между строк всю жизнь — проступало одно: Громовых уничтожили за силу. За Нулевую стихию. За то, что два Громова рядом — это «умножается, а не складывается», и двадцать три Громова вместе были силой, которую Империя не могла контролировать. И тогда контролирующие решили: проще стереть, чем сдерживать.

Он дошёл до последней страницы.

Список. Двадцать три имени. Аккуратные строки, фамилия, инициалы, возраст. Громова А.С., 34. Громов П.Е., 8. Громова М.Е., 5. Дети. Старики. Все.

И последняя строка списка — отдельно, ниже остальных, с припиской мелким шрифтом:

Громов Е.А. — тело не обнаружено.

Кирилл смотрел на эту строку очень долго.

Тело не обнаружено.

Не «погиб». Не «убит». Не «сожжён». Тело — не обнаружено. Двадцать два тела опознали, переписали, внесли в список. Двадцать третье — главу рода, отца, Егора Александровича Громова — не нашли.

Он поднял глаза. Посмотрел на Корнеева.

Корнеев смотрел в пол.

— Мастер, — сказал Кирилл. Голос — ровный, но что-то в нём дрожало, глубоко, под семнадцатью годами дисциплины. — Мой отец. Тело не обнаружено. — Пауза. — Он жив?

Тишина.

Она тянулась — секунду, две, вечность. Данила у двери замер. Лера не дышала. Марго опустила глаза.

Корнеев молчал так долго, что Кирилл уже думал — не ответит.

Потом — поднял голову.

— Я не знаю, — сказал Корнеев. И это была правда — Кирилл слышал правду, он научился её слышать. — Я вынес тебя из огня. Двадцать лет назад, из горящего поместья, полугодовалого, на руках. Егора я в ту ночь не видел. Мёртвым — не видел. Живым — тоже. Я искал. Двадцать лет. Ни следа. Ни тела, ни могилы, ни весточки. — Он сжал руки за спиной. — Я не знаю, жив ли твой отец, Кирилл. Я хотел бы знать. Больше всего на свете.

— Но?

Корнеев посмотрел на него. Долго.

— Но я знаю того, — сказал он, — кто знает.

Кирилл застыл.

— Кто?

Корнеев не ответил сразу. Подошёл к окну. Посмотрел во двор — на снег, на фонари, на декабрь, который хоронил Москву.

— Не здесь, — сказал он. — Не сейчас. Сначала ты встанешь на ноги. Сначала мы переживём Рысина. А потом — потом я отведу тебя к нему. К человеку, который точно знает, жив Егор Громов или мёртв. Который был там, в ту ночь. Который — Корнеев замолчал. — Который очень не хочет, чтобы ты задавал ему этот вопрос. Но придётся.

— Назовите имя.

— Когда придёт время.

— Мастер. — Кирилл сжал книгу. Фиолетовые тени под кожей дрогнули, отозвавшись на всплеск воли. — Назовите. Имя.

Корнеев обернулся. И в его глазах было то, что Лера, Данила и Марго уже видели три дня назад, когда он услышал про двух матерей. Страх. Старого мастера, который двадцать лет нёс тайну и теперь подходил к её краю.

— Не сегодня, — сказал Корнеев. И в голосе была сталь, через которую не пройти даже Громову. — Сегодня ты лежишь. Завтра — встаёшь. А имя — потом. Когда я буду уверен, что, услышав его, ты не сделаешь глупость, за которую заплатят все в этой комнате.

Он вышел. Контур у двери пропустил его — мигнул рунами и сомкнулся.

Кирилл остался сидеть с книгой в руках. С последней строкой, отпечатавшейся под веками.

Тело не обнаружено.

Лера села на край кровати. Близко. Не считая метры.

— Ты хотел мне что-то сказать, — напомнила она тихо. — На балконе.

Кирилл посмотрел на неё. На Данилу у двери. На Марго. На троих, которые три дня держали оборону у его постели — дети тех, кто убил его род, и внучка человека, погибшего за тот же секрет.

Стена в нём — та, что он строил тридцать четыре года после клинка в спину, — снова треснула.

— Соберите всех, — сказал он. — Завтра. Когда я встану. Всех пятерых. Лёху тоже. В комнате 412. — Он закрыл книгу. — Я скажу. Всё, что могу сказать. Раз уж теперь знают все — пусть хотя бы те, кому я доверяю, узнают от меня. А не от Рысина.