— Ни дуэлей, ни турниров, ни клубов. Ты тут как мебель. Приехал учиться, а тебя не пускают.

— Ты расстроен за меня? Трогательно.

— Я не расстроен. Я… — он поискал слово. — Это тупо. Ты вчера на полигоне показал уровень. А тебя — в угол, к пожарному выходу.

Вчера — «мусор и сумочка». Сегодня — «это тупо». Двенадцать часов — и Волков уже пересматривает позицию. Быстрый. Импульсивный. Но не подлый.

— Волков. Правила есть правила. Я приехал за кашей, помнишь?

— Врёшь ведь.

— Конечно, вру. Но красиво.

Мимо — Артём Чернов с пятёркой. Скользнул взглядом по Кириллу, по Даниле. Молча. Пластырь на скуле блеснул.

— Он запомнил, — тихо сказал Данила, провожая его глазами. — Черновы всегда запоминают.

— Я тоже.

Первое занятие. «Основы управления Ядром», аудитория 7, корпус «Центр». Мягкий пол, поглощающие руны на стенах, тренировочные манекены вдоль периметра. Двадцать курсантов расселись полукругом.

Корнеев появился в девять ноль-ноль. Не вошёл — возник в дверном проёме, будто был частью стены, а потом перестал ею быть.

Среднего роста. Сухой. Жилистый. Седые виски, лицо, покрытое мелкими шрамами — не одним красивым, как у директора, а россыпью, как у человека, которого жизнь кусала часто и с разных сторон. Мундир — тёмный, без наград. И движения — вот что зацепило Кирилла. Каждый шаг точно на месте. Ни одного лишнего жеста. Так двигаются те, кто десятилетиями обтачивал тело в инструмент.

Ядро — ветер. Воздух вокруг куратора подрагивал еле заметно. Ранг Гром, это Кирилл определил ещё вчера из комнаты. Но вблизи — деталь, которую издалека не поймать. Ядро Корнеева было слоистым. Внешний слой — ветер, ровный, предсказуемый. А под ним — что-то ещё. Глубоко, как камень на дне озера.

Что ты прячешь, мастер?

Корнеев остановился в центре полукруга. Обвёл курсантов взглядом — по секунде на каждом. Считывал, оценивал, раскладывал по полочкам.

На Кирилле задержался на четыре.

— Имена мне не нужны, — голос негромкий, хрипловатый, из тех, что не повышаются, а понижаются. — Фамилии — тем более. Здесь вы не наследники, не отпрыски, не надежды рода. Здесь вы — Ядра. Сильные или слабые. Управляемые или нет. Остальное — шелуха.

Тишина. Двадцать аристократов, привыкших к «ваша светлость» и учтивым поклонам, молча переваривали.

— Первое упражнение. Встать. Закрыть глаза. Вытянуть из Ядра нить — тонкую, стабильную. На ладонь. Держать, пока не скажу «хватит».

Для Искры — на грани возможного. Для Пламени — рутина. Для Кирилла — как попросить пловца-олимпийца намочить палец.

Он закрыл глаза. Потянул нить. Белая, тусклая, дрожащая. Как и положено стипендиату, который еле-еле пробудился.

Играем роль. Тряси ладонью. Морщи лоб. Изображай усилие. Ты слабый, Кирилл. Ты очень, очень слабый.

Минута. Три. Пять. Рядом кто-то зашипел — нить порвалась, обожгла пальцы. Чертыхание. Где-то слева — ровный жар: Данила Волков держал на ладони язычок огня, стабильный, красивый. Напоказ.

Лера Ледовская — в другом конце. Кирилл не видел, но чувствовал: её нить была хирургически точной. Тонкая, холодная, без единого колебания. Не нить, а лезвие.

Семь минут.

— Хватит.

Нити погасли. Курсанты тяжело дышали, разминали пальцы, кто-то дул на покрасневшую ладонь.

Корнеев прошёлся вдоль полукруга. Медленно. Остановился перед Кириллом. Посмотрел на его руку.

Чистая ладонь. Ни ожога, ни красноты, ни испарины.

— Безродный.

— Да, мастер.

— Ты держал нить семь минут.

— Старался, мастер.

— Не потел. Не дрожал. Пульс — шестьдесят два удара. Ровный. Я слышу пульс, если кому интересно.

Двадцать пар глаз. Кирилл ненавидел это — ощущение мишени на стрельбище.

— Низкое давление, — сказал он. — Медицинская карта подтвердит.

— Вчера на полигоне ты разбил тренировочный манекен кинетическим ударом. Уровень — уверенное Пламя. Сегодня — еле тянешь нить Искры. Одно из двух не сходится.

Он проверяет. Публично. Двадцать свидетелей. Зачем?

— Адреналин, — ответил Кирилл. — На полигоне было весело. Здесь — нет. Ядро реагирует на эмоции. У нестабильной Искры — особенно.

— У нестабильной Искры, — повторил Корнеев. Без выражения.

Секунда. Две.

— Допустим.

Он отвернулся и пошёл дальше.

«Допустим.» Не «верю». Не «принято». «Допустим» — слово человека, который кладёт карту рубашкой вверх и ждёт, когда ты сам её перевернёшь.

Занятие шло ещё сорок минут. Корнеев работал с группой — сухо, точно, без похвалы. «Локоть.» «Дыши.» «Медленнее.» К Кириллу больше не подходил. Но тот затылком чувствовал — взгляд возвращался. Коротко, прицельно. Раз в несколько минут.

Не просто смотрит — собирает. Каждый мой жест, каждый поворот корпуса. Складывает картинку.

Занятие кончилось, курсанты потянулись к выходу. Кирилл задержался — якобы завязывал шнурок.

Когда последний вышел, в аудитории остались двое.

Корнеев стоял у окна, руки за спиной. Свет очерчивал силуэт — сухой, угловатый, как вырезанный из коры.

— Мастер Корнеев. Мне вас назначили куратором. Что это значит на практике?

— Слежу, чтобы тебя не убили. Физически или на бумаге. Провожу дополнительные занятия. Решаю, допускать ли до рейтинговых боёв.

— Когда это может произойти?

— Когда пойму, что ты готов.

— Как поймёте?

— Увижу.

Тишина. Кирилл ждал. Корнеев не добавлял.

Дзенский учитель. Ответ — тишина. Ученик — додумывай сам. В прошлой жизни у меня был такой. Мастер Ро. Тоже любил молчать. А потом бил палкой по рёбрам, если я додумывал слишком медленно.

— Спасибо, мастер.

Кирилл повернулся к двери.

— Безродный.

Остановился.

Корнеев по-прежнему стоял у окна. Не повернулся.

— У тебя интересная манера двигаться. Вес — на передней части стопы. Центр тяжести — занижен. Руки — всегда свободны. Это не привычка. Не осанка. Это боевая стойка.

Пауза. Тяжёлая.

— Очень старая боевая стойка. Я видел такую один раз в жизни. Давно.

Кирилл стоял спиной к нему и не шевелился. Мышцы вдоль позвоночника напряглись, но он не позволил этому выйти наружу.

— В приюте был кружок самообороны. Тренер — бывший армеец. Научил.

— Бывший армеец, — повторил Корнеев. — Из какой части?

— Не знаю. Он не рассказывал.

— Не рассказывал.

Молчание. Воздух в аудитории чуть дрогнул — микроколебание Ядра Корнеева. Ветер. Но не угроза, не давление. Скорее — вздох.

— Свободен, — сказал куратор.

Кирилл вышел. Закрыл дверь. Прислонился к стене в коридоре.

Итого за полтора дня. Ледовская заметила, что я не реагирую на давление Ядра. Корнеев заметил боевую стойку, пульс и отсутствие усталости. Аноним видел фиолетовый.

В прошлой жизни я десять лет скрывался от Ордена Пепла. Десять. Лет. Ни разу не спалился. А тут — полтора дня, и три человека уже на хвосте.

Либо я теряю хватку. Либо эти люди лучше, чем кто-либо, с кем я сталкивался.

Либо — и это хуже всего — кто-то намеренно сделал так, чтобы я привлёк внимание.

Последняя мысль зацепилась и не отпускала. Стипендия. «Равные Возможности». Кто её оформил? Кирилл подавал документы через фонд — безликий, государственный, с канцелярским адресом и автоматическими ответами. Фонд принял, фонд одобрил, фонд прислал конверт с направлением.

А если фонд — не фонд? Если кто-то протолкнул мою заявку? Поставил меня сюда, как фигуру на доску?

Тот, кто послал SMS?

Голова гудела. Кирилл оттолкнулся от стены и пошёл к выходу.

Остаток дня — по расписанию. Лекция по истории Великих Родов (профессор Белозёрский, сухой старик, монотонный голос — половина аудитории засыпала к двадцатой минуте). Лекция по теории стихий (мастер Игнатова, женщина с пепельными волосами и ожогом на шее — эту слушали). Обед в столовой — каша, хлеб, чай. Один стол у стены, без таблички.