— Я тебе скажу, кто такой этот мальчик, — продолжил Волков. — Я не знаю его настоящего имени. Не знаю, откуда он. Но я знаю — он опасен. Не потому что силён — потому что прячется. Люди прячутся, когда им есть что скрывать. А люди, которые прячут силу в Имперской Академии — под носом у Канцелярии, под носом у Корнеева, под носом у меня, — прячут не оценку по физкультуре. Они прячут что-то, за что убивают.

Пауза.

— Ты прекратишь с ним общаться. Сегодня.

— Нет.

Одно слово. Тихое, но — слово. Данила Волков сказал «нет» Столпу, главе рода, своему отцу. Одно слово, которое в мире Волковых весит больше, чем сто «да».

Тишина.

Температура в зале прыгнула ещё раз. Кирилл почувствовал — через стену, через бетон, через руны — волну жара. Не тепла, а жара. Такого, от которого плавится воск и трескается стекло. Ядро Столпа — разгневанное, расфокусированное, на долю секунды потерявшее контроль.

— Что? — голос Волкова. Первый раз — с интонацией. Не гнев. Удивление. Волков-старший — удивлён. Его сын, его наследник, его стул — заговорил.

— Нет, — повторил Данила. Голос дрожал. Но — держался. — Он — мой друг. Первый человек в этой Академии, который говорит мне правду. Не потому что я — Волков. Не потому что боится. Потому что — хочет. Ты… — Данила запнулся. — Ты не знаешь, каково это. Когда все вокруг — «да, Данила Сергеевич, конечно, Данила Сергеевич». Когда ни один инструктор за десять лет не сказал, что я поднимаю плечо перед ударом. Ни один. Потому что боялись.

— Поднимаешь плечо, — повторил Волков. Голос — изменился. Не мягче, не жёстче. Другой. Кирилл не мог определить оттенок — через стену, через Ядро, через фильтры. Что-то, чего он не ожидал.

— Да. Перед правым прямым — правое плечо вверх на три пальца. Безродный заметил. На первой тренировке. За четыре минуты. И сказал. Просто — сказал. Без «извините, ваша светлость» и без «может, вам виднее».

Тишина. Долгая. Десять секунд. Пятнадцать.

— Ты — мой сын, — сказал Волков-старший. Голос — ровный, без обертонов Ядра. Просто — голос. — И ты — наследник. Я не прошу тебя быть послушным. Я прошу тебя быть умным. Этот мальчик прячет силу. Канцелярия — ищет. Если ты рядом с ним, когда его найдут, — ты попадёшь под удар. Не я, не род — ты. Лично.

— Я знаю.

— И всё равно — нет?

— Всё равно — нет.

Тишина. Последняя, самая тяжёлая.

— Это — не та храбрость, которой я тебя учил.

Потом — звук. Короткий, глухой, как удар грома в закрытой комнате. Не физический — Ядерный. Волна давления, сжатая, направленная, точечная. Столп — на Пламя. Отец — на сына.

Не удар кулаком. Хуже. Удар Ядром — по Ядру. Как ладонь по свече: не гасит, но сбивает пламя, сжимает, давит, заставляет мерцать и корчиться.

Данила — Кирилл услышал через стену — захрипел. Не вскрикнул, не застонал — захрипел, коротко, сдавленно, как человек, которому наступили на грудь. И замолчал.

Шаги. Тяжёлые, ровные. Волков-старший шёл к двери. Открыл. Вышел в коридор — на другом конце, далеко от Кирилла, — и ушёл. Шаги по лестнице. Вниз. Тише. Тише.

Жар уходил, как отлив. Медленно, неохотно, оставляя после себя духоту и запах горячего металла.

Кирилл стоял у стены.

Руки — вдоль тела. Кулаки — сжаты. Костяшки — белые.

Он ударил его. Ядром. Собственного сына. За слово «нет».

Внутри — под стеной, под камнем, под семнадцатью годами контроля — что-то поднялось. Горячее, тёмное, с фиолетовым привкусом. Не злость — ярость. Та, которая не кричит, не бьёт, не взрывается. Та, которая сжимается в точку, раскаляется добела и ждёт. Терпеливо. Как Черновы. Как Волковы. Как Громовы — если верить тому, что от них осталось.

Кирилл разжал кулаки. Посчитал до десяти. До двадцати. Дыхание — квадратное. Вдох — четыре. Задержка — четыре. Выдох — четыре.

Фиолетовый — ушёл. Стена — на месте.

Ты — Столп, Волков. И ты ударил сына за то, что он впервые в жизни выбрал сам.

Я это запомню.

23:47. Стук в дверь.

Кирилл не спал — лежал на кровати, смотрел в потолок, перебирал в голове события дня. Разговор через стену. Жёлтые глаза. «Этот мальчик опасен — не потому что силён, а потому что прячется.» Звук удара Ядром. Хрип.

Прощупал. Ядро за дверью — красное, горячее, знакомое. Но — тусклое. Тусклее обычного. Как костёр, который придавили мокрым одеялом.

Данила.

Кирилл открыл дверь.

Данила стоял в коридоре. Без мундира — футболка, та самая, с крыши. Спортивные штаны. Кроссовки на босу ногу. Лицо — красное, но не от огня, не от тренировки. Другое красное. Красное человека, который плакал и не хочет, чтобы это видели.

Руки. Костяшки — разбиты. Обе. Свежая кровь, содранная кожа, припухшие суставы. Бил стену. Долго. Сильно. Без Ядра — просто кулаками, просто по бетону, просто потому что больше бить было некого.

— Зайди, — сказал Кирилл.

Данила вошёл. Сел на стул — тяжело, как мешок, который уронили. Положил руки на колени — костяшками вверх. Кровь капала на штаны. Мелкие тёмные пятна.

Кирилл достал из шкафа аптечку — казённую, скудную, бинт и перекись. Сел напротив. Взял правую руку Данилы — тот не сопротивлялся, не отдёрнул, просто — дал. Тяжёлая, горячая рука с мозолями от меча и ожоговыми шрамами.

Перекись зашипела на содранной коже. Данила не дёрнулся. Смотрел в стену.

Кирилл бинтовал молча. Правую. Левую. Аккуратно, плотно — тоже из прошлой жизни, тоже от мастера Ро. «Боец, который не умеет лечить себя, — мёртвый боец.»

— Отец запретил мне с тобой общаться, — сказал Данила. Голос — глухой, севший, как после долгого крика. — Сегодня. После встречи. Вызвал в зал и сказал: «Прекрати. Сегодня.»

Кирилл бинтовал. Не перебивал.

— Я сказал — нет.

Пауза. Бинт — виток за витком, плотный, ровный.

— Он ударил меня Ядром. — Данила сказал это так, как говорят о погоде. Ровно, буднично, с той пустотой в голосе, которая бывает, когда чувств слишком много и ни одно не помещается в слова. — Первый раз в жизни. Он бил меня раньше — рукой, ремнём, тренировочным мечом. Нормально. Волковы так воспитывают. Но Ядром — никогда.

Бинт кончился. Кирилл закрепил, оторвал край зубами.

— Это как… — Данила посмотрел на свои забинтованные руки. — Как будто тебя хватают изнутри. Не тело — Ядро. Сжимают. Давят. Ты чувствуешь, что ты — маленький. Что ты — ничто. Что вся твоя сила, всё твоё пламя — фитилёк, который он может потушить одним вдохом.

Молчание. Лампа гудела. За окном — фонарь, контейнеры, темнота.

— Знаешь, что самое хреновое? — Данила поднял глаза. Красные, мокрые, с полопавшимися сосудами. — Не удар. Не боль. А то, что он прав. — Голос сломался. Склеился. Продолжил — тише, хриплее. — Ты — прячешь что-то. Я не знаю что. Не спрашиваю. Но он — прав. Ты — опасный. Рядом с тобой — опасно. И я это знаю. И мне — плевать.

Кирилл молчал. Смотрел на Данилу — рыжего, красного, избитого, с забинтованными руками и мокрыми глазами. Восемнадцать лет. Наследник Волковых. Сын Столпа. Мальчик, который впервые в жизни сказал отцу «нет» — и заплатил за это ударом, который хуже любого кулака.

За что? За безродного стипендиата из Капотни, которого знает три недели. Которому не доверяет до конца — и знает, что не доверяет. И всё равно.

В прошлой жизни у Кирилла были ученики, союзники, соратники. Люди, которые шли за ним, потому что он был Столп, потому что сила притягивает, как гравитация. Это было — понятно. Логично. Объяснимо.

Это — необъяснимо. Данила идёт за ним не потому что Кирилл сильный. Потому что Кирилл — честный. Потому что на крыше, в темноте, без зрителей — сказал про плечо. Просто — сказал.

Маленькая правда. Три пальца. Плечо.

И за это — удар Ядром от отца.

— Я не перестану, — сказал Данила. Тихо, твёрдо, как камень, брошенный на дно. — Не перестану. Если хочешь, чтобы я ушёл — скажи. Прямо. В лицо. И я уйду. Но если не скажешь — я останусь. И пусть отец делает что хочет.

Кирилл смотрел на него.