— Быстрый, — сказал Артём. Негромко, для двоих. — Для безродного.

Кирилл не ответил. Считал.

Три удара. Пауза. Тени слабеют слева. Восстановление — полсекунды, может, чуть меньше. Техника — дорогая, жрёт Ядро. Артём расходует больше, чем должен: хочет впечатлить. Хочет закончить быстро.

Торопись, Чернов. Торопливые ошибаются первыми.

Артём атаковал снова.

Лезвие — горизонтально, на уровне груди. Кирилл нырнул под него, почувствовал, как тень скользнула по волосам, — холод, запах железа. Второй удар — сверху, молот, обе руки сведены вместе. Кирилл отшагнул. Молот врезался в бетон — трещина зигзагом через всю площадку, пыль столбом.

Силён. Реально силён. Верхнее Пламя — это не формальность. Этот парень тренируется с восьми лет, у него личный инструктор, фамильные техники и отец, который за ужином обсуждает, как эффективнее ломать людям кости.

Третий удар — когти, снова, веером, с правой.

Кирилл ушёл влево. Когти — мимо, по касательной, один задел рукав мундира, ткань разъехалась, как бумага.

Провал.

Левая сторона — открыта. Тени — бледные, полупрозрачные, как дым на ветру. Рука — внизу. Корпус — развёрнут.

Тот же рисунок. Та же дыра. Привычка, вбитая в мышечную память восемью годами тренировок. Не осознаёт. Не осознаёт, потому что инструктор — тоже Чернов, тоже работает тройками, тоже носит провал слева.

Родовая болезнь. Красиво.

Нет. Ещё раз. Третья тройка — контрольная. Потому что если Артём играет, если нарочно показывает провал, чтобы заманить в ловушку, — третья тройка будет другой. Паттерн изменится. И тогда — не бить. Тогда — думать заново.

Кирилл отступил к краю арены. Стена — в полуметре за спиной. Руны гудели, тёплые, щекотные. На трибунах — шёпот. Кто-то крикнул: «Бей уже!» Кто-то другой: «Он только бегает!»

Бегает. Конечно. Безродный трус, который умеет только уворачиваться. Пусть думают. Чем дольше они думают — тем громче будет тишина потом.

Артём приближался. Медленнее, чем раньше — копил энергию, готовил что-то тяжёлое. Тени вокруг рук сгустились, потемнели, стали почти чёрными. Не лезвия — панцирь. Обволокли кулаки, предплечья, поползли к локтям.

— Ты не можешь бегать вечно, — сказал Артём. Голос ровный, деловой. — Арена маленькая. Я тебя загоню.

Кирилл молчал. Стоял у стены, руки вдоль тела, дыхание — ровное. Четыре счёта вдох, четыре — выдох. Пульс — шестьдесят два. Может, шестьдесят четыре. Не больше.

Артём ударил.

Первый — горизонтальное лезвие, низко, на уровне колен. Подрезать, уронить, лишить подвижности. Кирилл перепрыгнул. Лезвие ударило в стену за ним — руны вспыхнули, поглотили энергию, стена загудела.

Второй — вертикальный, сверху вниз, как топор. Кирилл шагнул вправо. Тень врезалась в бетон — новая борозда, глубже предыдущих.

Третий.

Когти. Снова когти. Артём — правша, и правая рука — ведущая, когти всегда идут с правой.

Кирилл ушёл влево.

Провал.

Левая сторона — открыта. Тени — бледные. Рука — внизу. Та же поза, та же дыра, миллиметр в миллиметр.

Три из трёх. Не ловушка. Не игра. Слепое пятно, которое Артём носит на себе, как родимое пятно — не видит, потому что никто не показывал.

Сейчас.

Кирилл сжал правый кулак.

Ядро — импульс. Короткий, белый, чистая кинетика. Не Буря, не Гром — Пламя. Верхний порог Пламени, ровно столько, сколько можно показать. Энергия сжалась в кулаке, как пружина в замке — тугая, готовая, дрожащая.

Одиннадцать секунд он уворачивался. Считал. Проверял. Три тройки, девять ударов, ни одного ответа. Зал решил, что он не умеет атаковать. Артём решил, что он не может.

На двенадцатой секунде Кирилл ударил.

Один шаг. Короткий, взрывной, вся масса тела — вперёд. Правая нога — толчок, левая — опора, бёдра — разворот. Кулак пошёл по прямой — не размашисто, не красиво, — сжатый, быстрый, с вложением Ядра в последние десять сантиметров.

В провал.

В открытый левый бок, между локтем и рёбрами, туда, где тени бледные и тонкие, где Артём не ждёт — потому что никто никогда не бил его туда, потому что для этого нужно выдержать три тройки, нужно считать, нужно читать, нужно быть кем-то, кого Артём Чернов не видел ни разу в жизни.

Удар вошёл.

Звук — короткий, глухой, как кувалда по мешку с мокрым песком. Кинетика — белая, чистая — прошла через истончённый теневой панцирь, как палец через мыльную плёнку. В корпус, в рёбра, в печень.

Артёма подбросило.

Не отбросило — подбросило. Ноги оторвались от бетона, тело сложилось вокруг точки удара, как картонная коробка, которую пнули в живот. Тени — погасли. Разом, все, как лампы при коротком замыкании. Чёрный дым сдуло с рук, и остались — просто руки. Бледные, тонкие, мальчишеские.

Артём пролетел четыре метра. Спиной — в стену арены. Руны вспыхнули, поглотили часть удара — но не весь. Звук — тяжёлый, костяной, с хрустом штукатурки и хрипом выбитого воздуха. Артём сполз по стене. На бетон. На бок. Глаза — открытые, но пустые, как окна выселенного дома. Тени — ни одной. Ядро — тусклое, еле теплится. Оглушённое.

Тишина.

Двести человек — и ни звука. Ни шёпота, ни вздоха, ни скрипа кресла. Арена заполнилась тишиной такой густоты, что воздух, казалось, стал стеклянным — тронь, и зазвенит.

Кирилл стоял в центре. Правая рука — вытянута, кулак — сжат, костяшки белые. Дыхание — ровное. Пульс — шестьдесят четыре. Может, шестьдесят шесть. Допустимо.

Двенадцать секунд.

Он опустил руку.

Судья Дронов — Буря, земля, опытный боец — стоял с поднятым свистком, но не свистел. Смотрел на Артёма у стены. Потом — на Кирилла. Потом — снова на Артёма. Подошёл. Присел. Пальцы — на шею, проверить пульс.

— Нокаут, — сказал Дронов. Негромко, но на арене — как выстрел. — Победа — курсант Безродный.

И тогда тишина лопнула.

Не аплодисменты — шум. Взрыв. Двести голосов одновременно, как вода сквозь прорванную дамбу. Кто-то кричал, кто-то присвистнул, кто-то — Кирилл мог бы поклясться — выругался. Трибуны загудели, задвигались, как улей, в который ткнули палкой.

Он не слушал. Смотрел на Артёма.

Марго Златова уже была рядом — выскочила из медблока, как пружина, халат развевается, сумка — в руке. Присела у стены, ладони засветились тёплым золотом, прижала к рёбрам Артёма. Лицо — сосредоточенное, губы сжаты. Никакой суеты — чистая работа.

Артём застонал. Моргнул. Глаза сфокусировались — сначала на потолке, потом на Марго, потом — на Кирилле.

В этом взгляде не было ненависти. Не было ярости, не было унижения, не было той истеричной злобы, которую Кирилл ожидал. Было — удивление. Настоящее, голое, детское. Удивление человека, который впервые в жизни проиграл — и не понимает, как это произошло.

Двенадцать секунд, Чернов. Одиннадцать — я читал тебя. Одну — бил. Всё честно.

Кирилл отвернулся.

Толпа на трибунах шевелилась, как муравейник. Кто-то лез вниз, к арене. Кто-то фотографировал на телефон. Кирилл чувствовал десятки взглядов — на коже, как тепло от костра, как солнечные ожоги.

Слишком много внимания. Слишком быстро. Слишком чисто.

Один удар. Нокаут. Пламя — формально да, но техника исполнения — не Пламени. Пламя не умеет читать стиль противника в реальном времени, раскладывать на паттерны, вычислять слепые зоны за три тройки ударов. Для этого нужен опыт. Годы опыта. Жизнь опыта.

Кто из двухсот человек это заметит?

Корнеев — точно. Лера — скорее всего. Марго — если смотрела, а не лечила.

А ещё?

Шаги. Тяжёлые, быстрые, знакомые.

Данила Волков перемахнул через ограждение трибун — одним движением, красно-чёрная молния, — приземлился на арену, подошёл. Двое из его свиты тянулись следом, не поспевая.

Данила остановился в двух шагах. Смотрел на Кирилла снизу вверх — хотя был выше на полголовы. Так бывает, когда смотрят не на рост — на то, что за ним.

— Ладно, — сказал Данила. Голос — хрипловатый, как после долгого молчания. — Может, ты и не совсем мусор.