Между ними висело то, что случилось ночью. Невидимое, тяжёлое, как якорная цепь.

— Нормально? — спросил Кирилл.

— Ага. — Лёха ткнул ложкой. — Нормально. Просто… думал ночью.

— О чём?

— О том, что ты — страшный человек, Кирилл. Добрый, но страшный. — Он наконец поднял глаза. За стёклами очков — усталость и что-то новое: не страх, не восторг, а спокойное, взвешенное принятие. Так смотрят люди, которые приняли решение и перестали колебаться. — Это ведь ненормально — забирать чужой огонь?

— Лёх.

— Всё, молчу. Я помню. Ничего не было. Электропроводка.

Кирилл кивнул. Доел кашу. Встал, забрал поднос.

— Увидимся на лекции.

Он вышел из столовой, прошёл три шага по коридору — и в кармане завибрировал телефон. Не SMS — звонок. Внутренний номер Академии, четыре цифры.

— Безродный? — голос Корнеева. Сухой, без приветствия, без предисловий. Как выстрел. — Додзё номер три, нижний уровень корпуса «Центр». Через двадцать минут. Дополнительное занятие.

— У меня нет в расписании…

— Теперь есть.

Гудки.

Через четыре часа после поджога. Комендант зафиксировал инцидент, написал рапорт. Рапорт пошёл куратору — Корнееву. Куратор прочитал — и вызвал меня.

Разговор? Проверка? Допрос?

Одно не исключает другого. Никогда не исключало.

Додзё номер три располагался в подвале корпуса «Центр» — туда вела узкая лестница с бетонными стенами и тяжёлая дверь, обитая сталью. По периметру двери — рунный контур, но не сигнализация: защита. Изоляция энергии. Всё, что происходит внутри, — остаётся внутри. Стены не пропускают ни звук, ни вибрацию Ядра. Идеальное место для тренировок, которые не должен видеть никто.

Или для разговоров, которые не должен слышать никто.

Зал — небольшой, десять на десять. Деревянный пол, отполированный тысячами босых ног до матового блеска. Стены — голый камень, серый, шершавый, без рун, без украшений. Под потолком — четыре лампы в решётчатых плафонах, свет — тёплый, желтоватый. Окон нет. Зеркал нет. Только пол, камень и пространство.

Место без свидетелей.

Корнеев стоял в центре. Без мундира — тёмная водолазка, свободные штаны, босые ноги на дереве. Руки — вдоль тела, расслабленные. Ядро — ровное, как поверхность озера в штиль. Но Кирилл знал, что озёра обманчивы: под гладью — глубина, течения, камни на дне.

— Закрой дверь.

Кирилл закрыл. Рунный контур загудел — низкий, утробный звук, как колокол в тумане. Изоляция. Теперь что бы ни случилось — снаружи не узнают.

— Разуйся.

Ботинки — к стене. Босые ноги на дереве: тёплом, гладком, живом. Хороший пол. В прошлой жизни додзё мастера Ро имел такой же — речной дуб, выдержанный двадцать лет в сухом подвале. Мастер Ро говорил: «Пол — это первый учитель. Он чувствует твоё тело лучше, чем ты сам.»

Корнеев молчал. Смотрел — серые глаза, непроницаемые, как зимнее небо. Десять секунд. Двадцать. Кирилл стоял и ждал. Не торопил, не нервничал. В прошлой жизни он пережил сотни таких пауз — когда старший смотрит на младшего и решает, что сказать. Или — что не говорить.

— Сегодня ночью горела дверь комнаты 412, — сказал Корнеев наконец.

— Я видел записку коменданта.

— Комендант зафиксировал возгорание в 23:20. Пожарная сигнализация не сработала — порог срабатывания не достигнут. Огонь потух до прибытия дежурного. Повреждения — поверхностные. Источник возгорания — не установлен.

Пауза. Корнеев переместил вес с одной ноги на другую — единственное движение, микроскопическое, но Кирилл его уловил. Привычка бойца: перед важными словами — перенос центра тяжести.

— Огонь не тухнет сам, Безродный. Не такой огонь. Направленный огненный выброс — горит, пока не выгорит топливо или пока кто-то не погасит. Дерево обшивки — топливо на двадцать минут. Дежурный пришёл через семь. Огня уже не было.

Он знает. Не подозревает — знает. Вопрос: откуда? Лёха не рассказывал — я бы почувствовал. Камеры на этаже — нет, проверял в первый день.

— Кто потушил огонь? — спросил Корнеев.

— Я.

— Как?

— Одеялом.

Корнеев смотрел на него. Молча. Лицо — камень. Глаза — камень. Но где-то за каменной маской — не злость, не разочарование. Усталость. Та, которая копится годами и однажды становится частью лица.

— Одеялом, — повторил он. — Направленный огненный выброс. Температура — около восьмисот градусов, судя по степени обугливания. Ты потушил его казённым одеялом.

— Синтетика, — уточнил Кирилл. — Не горит, а плавится. Если накрыть источник…

— Безродный.

— Да, мастер.

— На твоём этаже стоит мой сенсорный контур.

Кирилл замер.

Контур. На моём этаже. Его.

Он не знал. Подозревал — после слов Корнеева о «старой боевой стойке», после того, как куратор оказался в курсе событий полигона, — но не знал наверняка. Сенсорный контур — ветряная сеть, невидимая, неосязаемая для Пламени и ниже. Гром мог поставить такой, не покидая кабинета. Паутина, которая ловит каждый всплеск Ядра на расстоянии.

Он следит за мной. С первого дня. Не из подозрения — из… чего? Заботы? Контроля? Обещания, которое дал двадцать лет назад?

— Контур чувствует колебания энергии в радиусе пятнадцати метров, — продолжил Корнеев. Он видел удивление Кирилла — едва заметное, на полсекунды, тут же погашенное — и не стал делать вид, что не видел. — Когда начался пожар, контур зафиксировал два Ядра. Одно — огненное, удалялось по коридору к лестнице. Уровень — Пламя, стихия — огонь, рисунок нечёткий, маскировка минимальная. Кто бы это ни сделал — он не профессионал.

— А второе Ядро — моё.

— Твоё. И вот тут — интересно.

Корнеев сделал шаг ближе. Не угрожающе — просто ближе. Как человек, который хочет, чтобы следующие слова не разлетелись по комнате, а легли точно в цель.

— Твоё Ядро в момент тушения выдало импульс. Короткий, мощный. Не огненный. Не ледяной. Не ветряной. Не теневой. Не световой. Не земляной.

Пауза. Тяжёлая, как гранитная крышка.

— Ни одна из шести классических стихий. Импульс — поглощающего характера. Энергия огня в радиусе двух метров от тебя перестала существовать. Не рассеялась. Не была подавлена. Исчезла. Как будто её выпили.

Тишина. Гудение рун. Где-то в трубах над потолком капала вода — мерно, тяжело.

Его контур засёк поглощение. Не цвет — характер импульса. Этого достаточно. Более чем достаточно.

Кирилл молчал.

— Я не буду спрашивать, что это было, — сказал Корнеев. — Не сейчас. Сейчас мне нужно понять другое: насколько ты контролируешь свою силу. Настоящую. Не ту, которую показываешь на занятиях.

— Зачем?

— Затем, что Рысин уехал, но вернётся. С оборудованием. И с ордером. Если к тому моменту ты не умеешь прятать то, что у тебя внутри, — никакое одеяло тебя не спасёт. И я не спасу.

Он отступил на два шага. Встал в центре зала. Ноги — на ширине плеч, руки — вдоль тела, вес — на передней части стопы. Боевая стойка. Та самая, старая.

Та, которую он узнал во мне. Которую видел «один раз в жизни, давно».

— Упражнение первое, — сказал Корнеев. — Нить. Обеими руками. Не минимум — максимум, который ты готов показать. Не потолок. Верхняя граница маскировки.

Он просит не раскрыться полностью. Он просит показать предел того, что я могу демонстрировать, не вызвав подозрений. Чтобы понять, где проходит граница.

Это — не допрос. Это — калибровка.

Он на моей стороне.

Или хочет, чтобы я так думал.

Кирилл закрыл глаза. Потянул из Ядра — не как на занятии, не тусклую дрожащую ниточку для двадцати свидетелей. Ровную, плотную, белую линию. Две нити — по одной в каждую ладонь. Стабильные, яркие. Без вибрации, без мерцания.

Сильное Пламя. Верхняя граница. Уверенное, зрелое — такое, на которое нужны годы тренировок.

— Хорошо, — сказал Корнеев. Ни удивления, ни одобрения. Констатация. — Держи. Не ослабляй.

Минута. Две. Три. Пять. Нити горели ровно. Кирилл стоял с закрытыми глазами и чувствовал, как Ядро работает — легко, ровно, на двадцати процентах от того, что мог бы выдать. Как спортивный автомобиль на первой передаче — мотор урчит, едва напрягаясь, и в этом «едва» — издевательство над дорогой.