Это был не город в старом понимании. Это был титан, механический бог, дышащий паром и деньгами. Рядом с ним наше уютное, замершее в своей патриархальности герцогство казалось иллюстрацией к старой сказке — милой, но безнадёжно устаревшей.

— Куда прикажете, фрау фон Хоффман? — спросил кучер, оборачиваясь. В его голосе звучала не услужливость, а скорее профессиональная сноровка: в этом городе-хаосе даже скромно одетая женщина могла оказаться наследницей состояния или агентом тайной полиции.

Я опешила. Весь мой грандиозный план, все мои думы упирались в одну фразу: «добраться до Варнергора». А дальше? Где гнездо? Как устроиться?

— В… приличный пансион. Не в самом центре. И не самый дорогой, — выдавила я.

Он кивнул и, щёлкнув вожжами, направил лошадей в лабиринт боковых улочек, подальше от ослепительной набережной. Мы погрузились в другой Варнергор. Здесь дома, хоть и каменные, в четыре-пять этажей, не сверкали новизной. Фасады были темны от копоти, на подоконниках сушилось бельё, в открытых окнах слышались крики детей, звон посуды. На первых этажах теснились мастерские сапожников, лавчонки с дешёвым товаром, забегаловки с вывесками «Суп и хлеб — 2 пфеннига». Людской поток был не менее густым, но это были не джентльмены и дамы, а ремесленники, служанки, мелкие клерки, матросы с береговым отпуском — лица усталые, озабоченные, но живые.

Карета остановилась у одного из таких домов, с выцветшей, но аккуратной вывеской: «Пансион „У Якоря“. Комнаты посуточно и помесячно. Тишина и чистота». Выглядело аскетично, но не запущенно.

Расплатившись с кучером до последней имперской марки (кошелёк, некогда туго набитый, теперь болезненно сморщился), я с трудом выволокла свои сундуки на узкий тротуар. Хозяйка, фрау Бекер, появилась как из-под земли. Женщина лет пятидесяти, сухая, прямая, с лицом, напоминающим старое, жёсткое пергаментное письмо, испещрённое морщинами-строчками. Её взгляд, острый и всевидящий, как у портового ястреба, мгновенно оценил меня, мои вещи, их качество и количество.

— Надолго? — голос был скрипучим, лишённым интонаций.

— Пока не подыщу постоянное жильё.

— Паспорт.

Я протянула ей сложенный лист с печатями. Она развернула его не читая, а как бы нюхая бумагу, скользнула взглядом по штампам. В уголке её глаза дрогнуло — печати были подлинные, благородные.

— Вдова. Место есть. Третий этаж, комната седьмая. Окно во двор. Тише. Завтрак в столовой с семи до девяти. Ужин — за отдельную плату, нужно заказывать с утра. Правила: не шуметь после десяти, не приводить гостей, не пользоваться свечами без стеклянного колпака. Домашних животных — не держим.

Её взгляд, холодный и подозрительный, упал на глиняный горшок в моих руках.

— Это не животное, — поспешно сказала я, прижимая горшок к груди. — Это… ботаническая коллекция моего покойного мужа. Абсолютно безопасные, декоративные растения. Цветы.

В этот момент «просто кусачий», будто оскорбившись словом «декоративный», издал тихий, но отчётливо угрожающий щелчок, похожий на сжатие капкана.

Фрау Бекер нахмурилась, и морщины на её лбу сложились в подобие штормовой карты.

— Чтобы не пахло. Не шумело. И не кусалось, — отчеканила она. — Иначе — вон. Без разговоров.

Я закивала, чувствуя себя вновь неловкой девицей, и, волоча самый тяжёлый сундук, поплелась за ней по узкой, до блеска вымытой лестнице, пахнущей щелочным мылом и старостью. Комната седьмая оказалась крошечной, почти кельей: узкая железная кровать с тощим тюфяком, комод с отбитой фанерой, жестяной умывальник с кувшином, простой деревянный стул и столик с кривой ножкой. Единственное окно, действительно, выходило в узкий, глубокий, как колодец, дворик, где на протянутых верёвках трепалось на ветру выстиранное бельё — простыни, рубахи, детские пелёнки. После высоких светлых залов родового замка — это была каменная норка. Но это была моя норка. Мой первый, добытый собственными силами и деньгами, угол в этом чужом, всепоглощающем чреве мира.

Я швырнула вещи на пол, плюхнулась на кровать, пружины жалобно заскрипели, и меня накрыло. Я зарыдала. Не изящно, не тихо, а громко, истерично, захлёбываясь слезами и соплями. Это были слёзы не горя, а тотального переизбытка. От усталости, въевшейся в кости. От страха, холодной змейкой обвивающего горло. От оглушающего одиночества посьмиллионного города. От грохота, пробивавшегося даже сюда, в колодец двора — низкого, неумолчного гула, похожего на дыхание спящего дракона. От осознания, что я отрезана от всего прошлого, и впереди — только туман неизвестности. Что я здесь одна. Совершенно одна, если не считать трёх зубастых, щёлкающих обрубков в обычном цветочном горшке.

Я проплакала, наверное, полчаса, пока не высохли все слёзы и не осталась только пустая, ноющая оболочка. Потом устало, грубо вытерла лицо ладонями и посмотрела на своих немых свидетелей. Они стояли на кривом столике, три странных ростка, застывшие в таинственной, ботанической медитации. Листок той самой, «медовой» герани был повёрнут ко мне, будто глаз.

— Ну что, друзья мои нелицеприятные, — прошептала я хриплым от слёз голосом. — Приехали. Столица Трейнделя. Город, где, как пишут в газетах, улицы вымощены золотыми возможностями. Где же они, а? В этом железном грохоте? В этом углекислом смраде? В этой конуре за три марки в неделю? Где наше счастье?

Растение не ответило. Оно лишь медленно, плавно качнуло своим единственным бархатным листочком, словно говоря: «Успокойся». Или: «Всё впереди». Или самое простое: «Выспись, идиотка, завтра будет новый день».

Я вздохнула, встала, и кости затрещали. Подошла к окну. Из щели двора был виден лишь узкий, вытянутый лоскут неба, уже подернутый вечерней, лиловой дымкой. Где-то высоко над крышами проплыл, поблёскивая огнями, вагончик воздушной дороги. Даже сюда, на дно каменного ущелья, долетал вечный, низкочастотный гул порта — биение сердца города. Где-то там, за этими стенами, кипела та самая жизнь — беспощадная, блестящая, полная азарта, денег, предательства и головокружительных взлётов. Мне предстояло вклиниться в неё. Найти своё место. Не на пиру сильных мира сего, а где-то в тенях, на обочине, своё крошечное, тёплое, безопасное место.

Первым делом — работа. Вдова с небольшим капиталом могла протянуть здесь несколько месяцев, экономя на всём. Но капитал таял, как весенний снег на раскалённой мостовой. Нужен был доход. Маленькая лавка? Слишком много хлопот и вопросов. Компаньонка к пожилой даме? Возможно. Только, умоляю, не в аристократический дом. Никаких дворцов, никаких интриг. Я с них сыта по горло.

Я повернулась от окна к своим сундукам, этим гробам прошлой жизни. Завтра. Завтра начнётся охота. Завтра я стану искать газеты с объявлениями, буду обходить конторы, учиться говорить на этом новом, быстром, пропитанном деловитостью языке Варнергора. А сегодня… Сегодня я позволю себе просто быть. Быть Алисией, чья спина ноет от дороги. Быть женщиной, которая боится, но не сдаётся. Быть никем в этом городе всех и вся. И чувствовать под тонкими подмётками башмаков не зеркальный паркет бальной залы, а прочные, стёртые тысячами ног половицы дешёвого пансиона в самом богатом и беспощадном городе мира. Это было страшно до дрожи в коленях. Но в глубине этого страха, как блеск алмаза в угольной пыли, мерцала крошечная, дикая, незнакомая мне доселе радость. Радость того, кто сам, добровольно, стоит на краю незнакомой пропасти, и в его власти — шагнуть.

Герань на столике издала тихий, но отчётливый щелчок. На сей раз он звучал не угрозой и не предупреждением, а почти… ободряюще.

Первая неделя в Варнергоре прошла в тумане. Туман этот состоял из угольной пыли, морских брызг и бесконечных, выматывающих душу поисков. Поисков жилья.

Я быстро поняла, что комната в пансионе фрау Бекер — это временное пристанище, но никак не дом. Слишком тонкие стены, слишком любопытные взгляды постояльцев за общим завтраком, слишком въедливый запах капусты, который, казалось, пропитал даже мои зубастые растения. Герань капусту невзлюбила. Тот, что с полынью, при каждом появлении этого запаха начинал нервно щёлкать и выпускать горьковатый дымок. Приходилось проветривать комнату даже ночью, рискуя простудиться.