Я медленно прошлась по комнатам первого этажа: гостиная, столовая, кухня, библиотека (пустая, книги вывезли), кабинет. Везде было пусто, грязно и жутковато. Сквозняки гуляли по дому, как хозяева, хлопая уцелевшими дверями. Солнечный свет, пробиваясь сквозь щели в досках на окнах, рисовал на полу длинные, дрожащие полосы.

Вдруг где-то наверху раздался отчётливый стук. Я замерла. Герань в моих руках защёлкала, все три куста разом. Тот, что с полынью, выпустил густой, горький запах. Стук повторился. Потом ещё. А потом я услышала шаги. Медленные, шаркающие, словно кто-то волочил ноги по полу.

Я сглотнула. Страх был липким и холодным, но где-то под ним закипала знакомая злость. Я пришла сюда не для того, чтобы меня выживали какие-то тени.

— Эй! — крикнула я в пустоту, и мой голос прозвучал жалобно и тонко. — Я теперь здесь хозяйка! И не потерплю никаких… никаких безобразий! Убирайтесь!

В ответ раздался смех. Низкий, грудной, совершенно невесёлый. Он доносился отовсюду и ниоткуда одновременно. Герань защёлкала громче. Тот, что с мёдом, вдруг вытянулся и указал листком в сторону лестницы. Туда, где было темно.

Я собрала всю волю в кулак и, высоко подняв горшок перед собой как оружие, двинулась к лестнице.

— Если вы привидение, — говорила я, поднимаясь по скрипучим ступеням, — то имейте совесть! Я женщина беззащитная, беженка, вдова! Мне некуда идти! У меня три зубастых растения и немного денег на ремонт! Я не сделала вам ничего плохого!

Наверху было темно. Из коридора второго этажа тянуло холодом. Я ступила на площадку и увидела её. Женщину в белом платье, стоящую у окна. Она была полупрозрачной, и сквозь неё просвечивала стена. Её лицо было бледным, красивым и очень, очень печальным.

Она повернулась ко мне. В её глазах не было злобы — только усталость и тоска.

— Ты её не боишься, — прошептала она голосом, похожим на шорох листвы.

— Боюсь, — честно ответила я. — Ужасно боюсь. Но мне некуда идти, понимаете? У меня нет другого дома. Поэтому придётся нам как-то уживаться.

Она удивлённо моргнула. Герань в моих руках затихла. Тот, что с полынью, перестал дымить, а тот, что с мёдом, снова указал листком на призрака, но на сей раз как-то… миролюбиво.

— Давно здесь живёте? — спросила я, пытаясь наладить светскую беседу с привидением.

— Сто лет, — вздохнула она. — Или двести. Я сбилась со счёта. Меня убили в этом доме. Мой муж. Застал с любовником.

— О, — сказала я, чувствуя, что мы находим общий язык. — Мой жених тоже предпочёл мне другую. Прямо под свадебной аркой.

Призрак посмотрел на меня с новым интересом.

— Прямо под аркой? Это подло. Моего задушили подушкой. Тоже подло.

— Да, — кивнула я. — Предательство — оно везде одинаковое.

Мы помолчали. Где-то внизу хлопнула дверь — сквозняк. Призрак вздохнула.

— Ты правда не боишься?

— Правда боюсь, — повторила я. — Но я боюсь многих вещей. Вернуться домой, где меня считают опозоренной. Остаться без денег. Не найти работу. А вы… вы просто часть этого дома. С вами можно поговорить. По крайней мере, вы не лицемерите.

Она улыбнулась. Печально, но впервые — тепло.

— Меня зовут Эльза. При жизни была баронессой фон Ланген.

— Алисия, — представилась я, решив не врать призраку. — Графиня, но теперь просто вдова фон Хоффман.

Мы снова помолчали. Потом я осторожно спросила:

— Скажите, баронесса, те, кто здесь живут… помимо вас, они есть? Шаги, стуки, летающая посуда…

— Есть, — кивнула она. — Старый садовник. Он умер в саду лет пятьдесят назад, но до сих пор бродит, ищет свою лопату. И служанка, повесилась от несчастной любви. Она безобидная, только иногда плачет по ночам. А стуки — это мальчик. Сын прежних жильцов. Он играет в мяч в коридоре. Его не видно, только слышно.

Я переварила информацию. Итак, в моём доме, помимо меня и трёх зубастых растений, будут обитать: убитая баронесса, старый садовник без лопаты, плачущая служанка и мальчик-невидимка, играющий в мяч. Компания, конечно, ещё та. Но, по крайней мере, никто не пытался меня выгнать. Пока.

— Я планирую сделать ремонт, — сказала я баронессе. — Надеюсь, это вас не обеспокоит.

— Делай что хочешь, — вздохнула она. — Мне всё равно. Только, если можно, комнату на втором этаже, угловую, оставь мне. Там стоит моё трюмо. Я люблю в него смотреться. Призракам тоже хочется быть красивыми.

— Договорились, — кивнула я.

Мы распрощались. Я спустилась вниз, дрожащая, но с чувством странного удовлетворения. Мой дом. Мои призраки. Моя герань. Моя жизнь.

Следующие дни прошли в бешеной активности. Сначала нужно было застеклить окна — хотя бы часть, чтобы не замёрзнуть. Я наняла местного стекольщика, который, узнав адрес, долго мялся, но цена его убедила. Потом — прочистить дымоходы и затопить камины. Печник, старый ворчливый дед, работал молча, только иногда косился по сторонам и что-то бормотал себе под нос.

Я сама, засучив рукава, мыла полы, вытирала пыль, скребла плиту на кухне. Руки мои, не привыкшие к такой работе, покрылись мозолями и ссадинами, но в этом была какая-то первобытная радость. Я строила свой дом. Своими руками. Без помощи слуг, родственников и женихов.

Герань я поставила на кухонном подоконнике — самом светлом месте. Они быстро освоились. Тот, что с мёдом, тянулся к солнцу, тот, что с полынью, мирно дремал, а «просто кусачий» постоянно пытался стащить со стола крошки. Я выделила им отдельную миску для мяса, которую покупала на рынке по утрам. Мясник, здоровенный мужик с рыжей бородой, уже привык к странной даме, покупающей сырую говядину каждый день.

— Для кота, — объясняла я каждый раз.

— Большой, наверное, кот, — хмыкал он, взвешивая кусок.

— Очень. И зубастый.

Однажды вечером, когда я уже заканчивала мыть посуду после ужина (скромного — хлеб, сыр и яблоки из собственного сада, которые, к моему удивлению, оказались вполне съедобными), на кухне появилась баронесса. Прозрачная, в своём белом платье, она стояла в дверях и смотрела на меня с любопытством.

— Ты странная, — сказала она. — Я смотрела, как ты работаешь. Ты явно не привыкла к этому.

— Не привыкла, — согласилась я. — Раньше за меня всё делали слуги.

— А теперь?

— А теперь я сама. И знаешь… мне нравится. Я устаю, у меня болят руки, но когда я ложусь спать, я знаю, что этот день прожила не зря. Я что-то сделала. Для себя.

Баронесса вздохнула.

— При жизни я тоже ничего не делала. Только наряжалась, принимала гостей и изменяла мужу. Глупо, да?

— Не глупее, чем верить в любовь герцога, которому нужны были только мои связи, — горько усмехнулась я.

Мы помолчали. Потом баронесса указала на герань.

— Что это за растения? Они странные. Я чувствую от них… жизнь. Очень сильную. И ещё что-то. Древнее.

— Мне их подарил старик на кладбище, — честно сказала я. — Сказал, что они укажут путь к счастью.

— И как, указывают? — спросила она с иронией.

— Пока привели меня сюда, — я обвела рукой кухню. — К тебе.

Она улыбнулась. По-настоящему. И в этой улыбке впервые за сто лет, наверное, было что-то живое.

В ту ночь я впервые спала спокойно. Мальчик-невидимка стучал мячом где-то в коридоре, служанка всхлипывала на чердаке, садовник шаркал в саду, но мне было не страшно. Это был мой дом. Мой странный, проклятый, зубастый и призрачный дом. И он был моим.

Утром я проснулась от того, что «просто кусачий» методично обгрызал угол моей подушки. Пришлось вставать и задавать ему трёпку.

Жизнь налаживалась.

Месяц в новом доме пролетел как один день. Вернее, как тридцать дней непрерывного трудового подвига, перемежающегося ночными концертами призрачного оркестра. Я научилась отличать шаги садовника (шаркающие, с паузой, когда он останавливается и, видимо, шарит руками в поисках лопаты) от всхлипываний служанки (жалобные, за душу берущие, но, к счастью, короткие) и от стука мяча маленького Томаса (ритмичный, настырный, иногда прямо над ухом, когда пытаешься заснуть).