Мы шли, петляя между кустами сирени и садовыми скульптурами, а я чувствовала себя безумной. На мне болталось полгерцогства в виде жемчугов и шёлка, волосы были убраны с помощью шпилек, каждая из которых стоила годового содержания его лошади, а я бежала, спотыкаясь о корни, с каким-то бродягой, который пах пылью, конём и… имбирём? Странный, но не отталкивающий запах.

Мы выбрались к задним воротам поместья, где обычно сновала прислуга и возились кучера. Там, прислонившись к забору, жевал соломину тощий подросток, а рядом стояла пара лошадей — одна породистая, явно гонецовая, а вторая — коренастая, выносливая кобыла под простым седлом.

— Эй, малец, — бросил мой провожатый. — Отвали в сторону, дела есть.

Подросток, увидев меня в свадебном уборе, выронил соломинку и остолбенел. Мой спутник тем временем ловко вскочил на свою лошадь и протянул мне руку.

— Садитесь, сударыня. Быстро, пока вас не хватились.

Мысль о том, чтобы в этом платье вскарабкаться на лошадь, была настолько чудовищной, что стала почти привлекательной. Я сделала это. Неловко, неграциозно, подорвав, кажется, полдюжины нижних юбок, я забралась к нему в седло, прижавшись спиной к его плащу. Пахло им ещё сильнее. И ещё чем-то спиртным.

Он пришпорил лошадь, и мы понеслись прочь от моего позора. Ветер свистел в ушах, срывая с меня фату и шпильки, жемчужины отскакивали и катились по пыльной дороге. Я не оглядывалась. Я смотрела вперёд, на убегающую дорогу, и чувствовала, как каменеет что-то внутри. Не боль. Ещё нет. Пока только ледяная, ясная пустота.

Мы скакали недолго. Вскоре он свернул с главной дороги на просёлочную и вскоре остановился у одиноко стоявшего постоялого двора «У Спящего Вепря». Вывеска скрипела на ветру. Из открытых окон пахло жареным луком, дешёвым пивом и чем-то ещё — возможно, надеждой. Или отчаянием. Я уже перестала различать.

Спрыгнув с седла, он снова помог мне слезть. Мои ноги подкосились, и он легко подхватил меня, не дав упасть в лужу.

— Эй-ей, осторожнее, ваше сиятельство. Не замочите подол, — в его голосе снова проскользнула усмешка.

— Он уже замочен, — буркнула я, отряхивая грязь с бахромы. — И, пожалуйста, не называйте меня так. Больше никогда.

— Как прикажете, — он поклонился с преувеличенной галантностью. — Тогда как мне к вам обращаться? Просто «эта дама в разорванном свадебном платье, которую я похитил»?

— Алисия, — выдохнула я. Просто Алисия. Без титулов. Без прошлого.

— Вольдемар, — кивнул он в ответ и распахнул дверь в таверну.

Внутри было именно так, как я и ожидала: тусклый свет, липкие от чего-то столы, пара завсегдатаев, с интересом уставившихся на нас, и дородная хозяйка за стойкой, с руками, как окорока, и прищуренными глазками.

— Вольдемар! — проревела она хриплым голосом. — А я уж думала, тебя драконы сожрали! И кого это ты к нам привёл? Невесту, что ли? — Она громко захохотала своему анекдоту.

— Почти что, Гретха, — парировал Вольдемар, подходя к стойке. — У нас с дамой важное дело. Нам нужна твоя лучшая комната и твой самый худший алкоголь. Нет, погоди. Самый крепкий. Чтобы дух захватывало и память отшибало.

Гретха оценивающе посмотрела на меня, на моё истрёпанное, но всё ещё чертовски дорогое платье.

— Свадьба сорвалась, красавица? — спросила она без особой жалости, скорее с профессиональным интересом.

— Его сорвали. Прямо у меня из-под носа, — ответила я, и голос мой дрогнул.

— А, так он тот самый козёл, что ли? — она ткнула толстым пальцем в Вольдемара.

— Боги, нет! — мы хором воскликнули и посмотрели друг на друга. Вольдемар фыркнул.

— Нет, Гретха. Я всего лишь скромный свидетель и поставщик алкоголя. Так что, давай уже, ключ и бутыль того, что ты называешь «огненной кровью дракона».

Через пять минут мы сидели в маленькой, пропахшей плесенью и старой древесиной комнате под самой крышей. На столе стояла глиняная кружка, из которой я и пригубила ту самую «огненную кровь». Она и правда оказалась огненной. Мне показалось, что у меня мгновенно сгорели все вкусовые рецепторы, а по горлу прокатился раскалённый шар. Я закашлялась, из глаз брызнули слёзы.

Вольдемар сидел напротив, откинувшись на стуле, и с интересом за мной наблюдал.

— Ну что, помогает?

— Пока только больно, — прохрипела я, отодвигая кружку.

— Сначала всегда больно, — философски заметил он. — Потом становится весело. А потом — обычно очень плохо. Но этот этап мы, я надеюсь, пропустим.

Я снова потянулась к кружке. Вторая порция обожгла уже не так сильно. Третья… третья пошла почти легко. По телу разлилось долгожданное тепло, сковывавший меня лёд внутри начал таять, и на его месте поднялась та самая, первобытная ярость, которую я едва сдерживала.

И я понеслась. Я рассказывала ему всё. Про Элиана, про его идеальные манеры и поцелуи для моей руки, про Лирейн, про нашу дружбу, про то, как я делилась с ней всеми страхами и радостями. Про платье. Про арку. Про этот… этот плевок. И про их поцелуй. Про то, как он слизал эту каплю с её губ.

Вольдемар молча слушал, не перебивая, лишь изредка подливая мне из увесистой бутыли. Его лицо было непроницаемым. Ни жалости, ни осуждения. Просто… внимание.

— И знаешь, что самое мерзкое? — уже почти не выговаривая буквы, продолжала я, облокотившись на стол. — Что они сделали это там. Под аркой. Это же… это осквернение! Это как плюнуть на алтарь! Они не просто предали меня. Они предали саму идею… всего этого! — я размахивала руками, сметая со стола крошки. — А все эти люди… они смотрели! Они смотрели и шептались! А теперь, наверное, жрут мой свадебный торт и讨论ют, какая же я дура! Я ненавижу их! Ненавижу!

Я схватила кружку и с размаху швырнула её в стену. Глина разбилась с удовлетворительным грохотом.

— О-ё-ёй, — безразлично протянул Вольдемар. — Это придётся оплатить.

— Оплачу! — выкрикнула я. — У меня полно денег! Целых состояний! Только вот счастья нет! А ведь должно было быть! Оно было так близко!

Я опустила голову на стол и зарыдала. Настоящими, пьяными, некрасивыми рыданиями. Всё, что случилось, обрушилось на меня сразу, подогретое адским зельем Гретхи.

Вольдемар вздохнул, встал и налил себе. Выпил залпом. Потом подошёл ко мне и неуклюже похлопал по плечу.

— Ну, вот. Выплачься. Так и надо. Лучше наружу, чем внутрь. Яд должен выходить.

— Какой яд? — всхлипнула я, утирая лицо дорогим кружевным рукавом, пачкая его в туши и пудре.

— Предательство. Оно ядовито. Отравляет душу. Ты сейчас либо вырвешь им всю душу, либо… — он замолчал.

— Либо что? — подняла я на него заплаканное, размалёванное лицо.

— Либо научишься его переваривать. Но это уже для более продвинутых.

Он отошёл к окну, выглянул.

— Темнеет. Тебе пора возвращаться, аристократка. Иначе твои взбешённые родители натравят на меня всю герцогскую стражу.

— Не хочу возвращаться! — заныла я, как капризный ребёнок. — Не могу я туда вернуться! Они все… они все там! Все будут смотреть! Смеяться!

— Ну, не все, — возразил он. — Полкоролевства, может, и посмеётся. Другая половина, быть может, даже посочувствует. Но жить-то тебе с этим дальше. Прятаться — не вариант.

Он был прав. Чёрт побери, он был прав. Но мысль о том, чтобы вернуться в тот дом, где всё напоминало о подготовке к свадьбе, где наверняка уже собралась вся родня для обсуждения моего позора, вызывала у меня приступ паники.

— Я не могу, — простонала я. — Просто не могу.

Вольдемар почесал затылок.

— Проблема. Тогда остаётся один вариант.

— Какой? — спросила я с наивной, пьяной надеждой.

— Найти себе новое счастье. Срочно. Пока старое не прибилось к берегу в виде двух слипшихся мразей.

Я уставилась на него. Он говорил абсолютно серьёзно. Ну, или почти серьёзно.

— И где же его взять? В бутылке закончилось.

— Не здесь, это точно, — он вздохнул и потянул меня за руку. — Ладно, вставай. Проведу тебя до околицы, дальше сама как-нибудь. А то мне ещё к герцогу надо, документы вручить. Хотя, чёрт, теперь, наверное, и не надо. Он, поди, не в настроении для разбора бумаг.