Мать закатила бы истерику. Отец попытался бы запретить. Но они боялись моего обещания исчезнуть. Они думали, что я остыну, образумлюсь. Они не знали, что я уже почти что другая женщина. Алисия фон Хоффман, вдова, с тремя зубастыми спутниками и билетом в один конец.

Наконец, всё было готово. Я назначила отъезд на раннее утро, под предлогом того, что еду в соседний город к тётке — эту легенду я пустила через Эльзу. Слуги, наученные горьким опытом, не задавали лишних вопросов.

Последняя ночь. Я не спала. Сидела в кресле, смотрела на свои сундуки и на горшок с геранью, стоящий рядом, на полу. Лунный свет падал на листья, и они казались серебряными.

— Ну что, — прошептала я. — Завтра. Вы готовы?

Тот, что с мёдом, качнул листочком. Тот, что с полынью, щёлкнул один раз, коротко и деловито. Третий храпел — нет, правда, издавал тихий посапывающий звук. Я улыбнулась. Моя странная, зубастая семья.

Утром, едва забрезжил рассвет, у подъезда заскрипели колёса наёмной кареты. Я надела простое серое платье, накинула капюшон, скрывающий лицо. Эльза помогла мне донести вещи. Она плакала молча, крупными слезами капая на мою руку.

— Письма, — прошептала она, сунув мне в руку свёрток. — Буду ждать. Береги себя, дитя моё грешное.

Я обняла её, чувствуя ком в горле. Она была единственной, с кем мне было тяжело прощаться.

— Я напишу, когда устроюсь. Никому ни слова.

Она кивнула, вытирая фартуком лицо. Я забралась в карету, кучер, немолодой угрюмый мужлан, уложил сундуки. Я взяла горшок с геранью на колени. Казалось, они замерли в ожидании.

— Вперёд, — сказала я кучеру, и голос мой не дрогнул.

Карета тронулась. Я не оглядывалась. Я смотрела вперёд, на убегающую от колёс дорогу. Мы проехали мимо спящего парка, мимо церкви, где должна была состояться моя свадьба, мимо всего, что было моей жизнью. Сердце сжалось от боли, но вслед за болью пришло странное, щемящее чувство свободы. Я сделала это. Я сбежала.

Первые дни пути были самыми трудными. Каждый стук колёс, каждый встречный всадник заставлял меня вздрагивать. Я ждала погони, ждала, что меня вернут силой, ждала насмешек и упрёков. Но ничего не происходило. Мир был безразличен к драме одной опозоренной графини.

Мы останавливались в постоялых дворах. Я, «фрау фон Хоффман», держалась особняком, говорила мало, платила исправно. Герань вела себя относительно прилично. Я кормила их по ночам, пронося в номер куски мяса, украденные с ужина. Они чавкали в темноте, и я шикала на них, боясь, что кто-то услышит.

Однажды ночью, в какой-то глухой деревушке, я не удержалась и вышла из номера, оставив растения одних. Вернувшись, застала картину полного разгрома: «просто кусачий» умудрился стащить со стола мою перчатку и теперь с наслаждением её разжёвывал, а тот, что с полынью, обгрыз уголок моей дорожной карты.

— Ах вы банда хулиганов! — зашипела я, отбирая у них добычу. — Ещё раз — и останетесь без ужина!

Они притихли, но в их щелчках я явственно слышала издевку.

Постепенно страх сменился усталостью, а усталость — любопытством. Я смотрела в окно кареты на меняющиеся пейзажи. Наши угрюмые сосны и ели сменились живописными холмами, потом пошли равнины с колосящейся пшеницей. Воздух стал другим — более влажным, с примесью соли. Мы приближались к границе.

На заставе меня ждал первый настоящий тест. Пограничник, молодой парень с заспанным лицом, лениво взял мои документы.

— Алисия фон Хоффман… вдова… цель визита?

— К родственникам, — ответила я, опустив глаза, как подобает убитой горем женщине. — В столицу.

Он пробежался глазами по бумагам, потом посмотрел на меня, на мои сундуки, на горшок с геранью на сиденье.

— И это что?

— Память о муже, — прошептала я, изображая, что голос у меня прерывается от слёз. — Он так любил свои цветы…

Парень смутился, кивнул и поспешно вернул документы, махнув рукой кучеру.

— Проезжайте. Счастливого пути.

Карета тронулась, выехала на мост через пограничную реку и покатила по дороге, мощённой уже другим, незнакомым камнем. Я обернулась. Там, за рекой, оставалась моя прежняя жизнь, позор, боль, Элиан и Лирейн. А здесь, впереди, лежала Стельвальд. И моё будущее.

Я откинулась на спинку сиденья, закрыла глаза и впервые за долгое время позволила себе помечтать. Не о блестящем герцоге и не о роскошных приёмах. О простых вещах. О маленьком домике с садом. О тишине. О возможности выйти на улицу, не боясь встретить знакомые глаза. О жизни, в которой меня будут звать просто Алисия, без титулов и без прошлого.

Герань на моих коленях зашелестела. Тот, что пахнет мёдом, потянулся к солнцу, пробивавшемуся в окно кареты. Его листок был тёплым и мягким. Я погладила его, и он не щёлкнул, а лишь издал довольный, похожий на кошачье мурлыканье, звук.

Возможно, старик на кладбище был прав. Возможно, счастье было где-то здесь, на этой дороге, в этом странном путешествии с тремя зубастыми спутниками. Оно не было таким, каким я его представляла. Оно было другим. Диким, непредсказуемым, пахнущим мясом и землёй. Но оно было моим. И я ехала ему навстречу.

Дорога — это не просто перемещение из точки А в точку Б. Это медленное перемалывание пространства и времени скрипучими колёсами, ежедневный ритуал, где главными божествами были пыль, забивающаяся под ногти и въедающаяся в поры кожи, и вечная, ноющая неудовлетворённость телом. Моё тело, воспитанное на перинах из лебяжьего пуха, купаниях в тёплом молоке и розовой воде, уже через три дня возненавидело всё на свете: продавленные сиденья кареты, обтянутые потертым сафьяном, ухабы, выбивающие душу, собственную скованную спину, мою безрассудную идею и весь этот бесконечный, пыльный мир за окном, который не желал кончаться.

Но я выковала в этой дорожной муке новое зрение, новое обоняние, новый слух. Я узнала, что мир звучит не только струнными квартетами и шелестом шелка. Он гремит ободами по булыжнику, хлопает порыжевшими от грязи холщовыми пологами кибиток, стонет от натянутых вожжей и храпит по ночам спящими на сене погонщиками. Я узнала, что мир пахнет. Не изысканными духами в гранёных флаконах или букетами в хрустальных вазах бальных залов. Он вонзал в ноздри едкую смесь конского пота и навоза, сладковато-смолистый дым костров, перебиваемый резкой нотой дёгтя, которым смазывали скрипучие оси. Он дразнил ароматом свежеиспечённого ржаного хлеба из придорожной пекарни, от которого скулил желудок, и горьковатым чаем на травах, который пили ямщики. И да, всё тем же сырым, железным запахом мяса, которым я по ночам, украдкой, потчевала свою зубастую, тайную братию в глиняном горшке.

Пересекая границу Стельвальда, я, глупая, выдохнула, думая, что самое страшное — пограничные досмотры, подозрительные взгляды стражников — позади. Ан нет. Самое изнурительное, как выяснилось, — это перманентное пребывание в шкуре призрака. Алисия фон Хоффман, тихая, убитая горем вдова, должна была быть тенью. Её улыбка — это кривая, болезненная черточка в уголках губ. Её глаза — всегда опущенные, созерцающие узор на платке или пыль на ботинках. Её реакции — вздрагивание от громкого смеха, от стука колёс о мост, от окрика кучера. Её речь — односложная, прерывистая, лишённая интонаций. Моя же натура, не буйная в обычном смысле, но живая, жадная до впечатлений, жаждавшая споров, смеха и вопросов, рвалась наружу, как пар из перегретого котла. Порой я ловила себя на том, что, увлёкшись, жестикулирую, доказывая что-то вознице о породах лошадей, или мои глаза, забывшись, ярко горят, с любопытством выхватывая из пейзажа детали: как устроен колодец-журавль, как девчонка гонит гусей, какой причудливый узор сложили облака. Тогда я, спохватившись, будто ошпаренная, вжимала голову в плечи, натягивала на лицо маску — не скорби даже, а небытия — и принималась бесконечно кашлять в платок, пропитанный настойкой лаванды.