Другое королевство. Другая жизнь. Без титулов, без этих душащих условностей, без вечного, прилипшего к коже страха — «а что подумают?». Я зажмурилась, и передо мной проплыл призрачный образ: маленький беленый домик где-нибудь на краю света. Не дворец, не вилла — именно домик. С низкими потолками и каменным полом, который скрипит под ногами. У моря, где солёный ветер будет свистать в щелях, или в горах, где по утрам долины тонут в молочном тумане. Место, где никто и никогда не слышал о графине Алисии фон Брауншвейг, которую за несколько минут до финального аккорда вальса бросили посреди бального зала — под залп ошеломлённого, гробового молчания.

Это было страшно. До тошноты, до дрожи в коленях. Но оставаться здесь, в этих стенах, пропитанных запахом лакового дерева, воска и лжи, где каждый портрет предка смотрел на меня с укором, а каждый взгляд родни — даже самый сочувственный — прожигал насквозь, было страшнее. Это был медленный духовный распад.

Я потянулась к горшку с геранью. Мои пальцы, ещё дрожащие от недавних рыданий, осторожно коснулись бархатистого листочка того самого кустика, что пахла не цветами, а диким мёдом и тёплым летним дождём. Этот запах был моим тайным якорем с детства.

— Ну что, — прошептала я, и мой голос прозвучал хрипло и непривычно в гробовой тишине комнаты. — Покажешь дорогу к счастью? Настоящему? Только, чур, без герцогов с надутыми щеками, без подруг-змеюк, что пьют твой чай и твой яд из одних и тех же фарфоровых чашек, и без родственников-обвинителей с их вечными «я же тебя предупреждала».

Листок затрепетал у меня под пальцами, будто от лёгкого порыва ветра, которого в наглухо запертой комнате быть не могло. А потом… он с тихим, едва слышным щелчком отломился и упал мне на ладонь. Я ахнула, задержав дыхание. Но это был не просто отломанный, безжизненный лист. Он лежал на моей коже ровно и недвижно, как отлитая из изумруда стрелка компаса, и его зазубренный, стреловидный кончик был направлен чётко и недвусмысленно — на северо-восток. Туда, где за гребнем лесистых холмов лежали границы моего мира и начинались земли чужие, незнакомые, полные неизвестности.

Я сидела, не двигаясь, держа в раскрытой ладони этот холодеющий знак. Тиканье каминных часов на камине сливалось с бешеным стуком моего сердца. И я понимала — с ледяной и окончательной ясностью, — что мой побег больше не был просто угрозой, брошенной в пылу ссоры в лицо холодному, как мрамор, Артуру. Это был — план.

Сердце ёкнуло, забилось чаще, но уже не от страха, а от предвкушения. И начинается он прямо сейчас.

Я медленно поднялась, подошла к шкатулке для украшений и вытряхнула из неё всё содержимое: жемчужные нити, фамильные броши, тяжелые серьги. Безделушки прежней жизни. На дне, завёрнутый в шёлковый платок, лежал простой кожаный кошелёк — моя детская «секретная казна». Этого должно было хватить на первые дни. Затем я сняла с себя это дурацкое бальное платье, сбросила его на пол, словно змеиную кожу, и надела тёмное, простое шерстяное платье, в котором когда-то гуляла по осеннему парку.

Взгляд упал на упавший лист герани. Я подобрала его, бережно положила в маленький бархатный мешочек и спрятала за корсаж. Мой компас. Мой первый и самый настоящий знак. За окном занимался рассвет. Пора.

Решение было принято. Оно витало в воздухе моих покоев, пахнущем слезами, дорогими духами и странной смесью мёда, полыни и чего-то острого, зубного. Тот самый листок-стрелка, упавший мне в ладонь, я засушила между страниц молитвенника. Не как святыню, а как первый чертёж моего побега. Северо-восток.

Следующие несколько дней я провела в состоянии странного, отрешённого спокойствия. Для семьи я была готовым сгустком истерики, который вот-вот рванёт. Они стучались в мою дверь с подносами еды, которую я почти не трогала, и пытались завести разговор через запертую дверь. Я отвечала односложно или молчала. Мне было не до них. Я составляла план.

Побег — это не романтическое бегство в ночь. Это логистика. Я сидела ночами у камина, притворяясь, что читаю, а на самом деле на клочках бумаги, которые потом сжигала, вычисляла, сколько мне нужно денег, как их перевести, что взять с собой. Главное — нельзя было выглядеть как беглянка. Я должна была выглядеть как респектабельная дама, путешествующая по своим делам.

Я начала с драгоценностей. Мои шкатулки ломились от фамильных бриллиантов, но тащить с собой всё — верный способ привлечь внимание воров и лишние вопросы. Нужно было превратить камни в наличность. Я отобрала самые незаметные, но дорогие вещи: пару бриллиантовых брошей без гербов, изумрудную подвеску, несколько золотых монет старой чеканки. Всё это я спрятала в потайной карман своей дорожной сумы. Остальное пришлось оставить — грустное напоминание о жизни, которая могла бы быть.

Затем — документы. Алисия фон Брауншвейг, опозоренная невеста, должна была исчезнуть. На её месте должна была возникнуть… кто? Я долго ломала голову, пока не наткнулась в библиотеке отца на старый роман о молодой вдове, начинающей жизнь заново. Идеально. Вдовы носят траур, они замкнуты, к ним меньше пристают с вопросами. Да и жалеть их — благородно.

Через Эльзу, мою верную няньку, которая смотрела на меня с немым укором, но всё ещё любила, я вышла на одного человека — бывшего писца отца, человека с сомнительной репутацией и тонущим в долгах. Встреча была назначена в глухой часовне на краю наших владений. Я пришла, закутанная в тёмный плащ, с горшком в руках — оставить его одного я боялась.

— Фрау… — начал он, но я его резко прервала.

— Никаких имён. Мне нужны бумаги. Свидетельство о рождении и о браке. И о смерти супруга. Я — вдова. Алисия… — я на секунду задумалась, — Алисия фон Хоффман. Мой покойный муж — торговец. Погиб в море. Я еду к родственникам в Стельвальд.

Стельвальд — небольшое, но стабильное королевство на северо-востоке. Как раз по курсу моей зубастой стрелки.

Писец, тощий, с вечно бегающими глазками, сгрёб предложенные мной золотые монеты.

— Будет сделано, фрау фон Хоффман. Какие годы?

— Я родилась тридцать лет назад. Замуж вышла в двадцать пять. Овдовела в прошлом месяце.

Он кивнул, делая пометки на восковой табличке. Подделывать документы для него было делом привычным. Через два дня я получила аккуратно свернутые пергаменты с нужными печатями. Дрожащими руками я развернула их. «Алисия фон Хоффман. Вдова». Я смотрела на это имя, чувствуя, как от меня отваливается кусок старой жизни. Было страшно и… невероятно легко.

Теперь нужно было собрать багаж. Я взяла два дорожных сундука — прочные, но не кричащие о роскоши. В один сложила практичные платья тёмных тонов, бельё, тёплый плащ, пару пар крепкой обуви. Всё самое простое из моего гардероба, но качественное. Второй сундук стал моей сокровищницей. Туда, под ложное дно, я уложила оставшиеся драгоценности, кошель с золотом, те самые поддельные документы и несколько книг. И, конечно, горшок.

С геранью начались отдельные сложности. Они категорически не желали сидеть в сундуке. Когда я попыталась упаковать горшок в коробку с опилками, раздалось такое яростное щёлканье и такой гневный шелест, что я испугалась, как бы они не перегрызли друг друга. Пришлось оставить их на виду, придумав легенду о том, что это память о моём «покойном муже», который обожал ботанику.

— Вам придётся вести себя прилично, — строго сказала я им, укладывая вещи. — Никаких щелчков на постоялых дворах. И укусов тоже.

Тот, что пахнет полынью, угрожающе щёлкнул в ответ. Тот, что мёдом, терпеливо молчал. А третий, «просто кусачий», попытался ухватить край кружевной манжеты. Я отдернула руку.

— Нет! Плохо! Мяса не получите!

Он съёжился и затих. Похоже, я нашла действенный метод воспитания.

Самым трудным было прощание. Не с людьми — с ними я мысленно уже попрощалась, бросив свою гневную тираду. А с домом. С комнатой, в которой я выросла. С видом из окна на старый дуб, по которому я лазила в детстве. С запахом воска и яблок из зимнего сада. Я ходила по спящему особняку тёмными ночами, как призрак, прикасаясь к стенам, к портьерам, к стопкам книг в библиотеке. Всё это было моим. И всё это я добровольно оставляла.