Я не пошевелилась. Не смогла. Моё тело отказалось подчиняться.

Элиан вздохнул, как уставший от капризов ребёнка взрослый.

— Не будь эгоисткой, Алисия. Пойми, это к лучшему. Ты найдёшь себе кого-нибудь… более подходящего. А сейчас… не порть нам праздник.

Он взял из рук Лирейн бокал, поднёс его к её губам.

— Выпей, любимая, — сказал он с той нежностью, которой я у него никогда не видела. — Это твой первый тост в статусе моей невесты.

Она улыбнулась ему, вся сияя, и сделала маленький глоток. Потом капля розового напитка осталась у неё на верхней губе. Крошечная, как слеза.

И тогда Элиан, мой идеальный, воспитанный герцог, наклонился. И аккуратно, медленно, на глазах у всей оглушённой толпы, у моих родителей, у священника, у меня… слизал эту каплю своими губами. Прямо с её губ.

Звук, похожий на приглушенный стон, пронёсся по рядам гостей. Кто-то уронил веер. Где-то звякнуло стекло.

А я… я смотрела на эту сцену. На его губы, прикоснувшиеся к её губам в таком интимном, сладком жесте. Прямо здесь. Прямо сейчас. Под аркой, которая должна была венчать меня. За полчаса до того, как он должен был поцеловать меня.

Что-то во мне щёлкнуло. Треснуло. Разрушилось. Вся моя прежняя жизнь, все условности, вся дрессура светской барышни, которую учили сдерживать эмоции, — все это сгорело в один миг. Осталось только белое, калёное, яростное пустое место. И из этой пустоты поднялось одно-единственное, кристально ясное чувство — жгучий, всепоглощающий, первобытный гнев.

Я не помню, как двинулась. Тяжёлое платье вдруг перестало быть тяжёлым. Оно стало моими доспехами. Я сделала шаг. Ещё один. Мои туфли на каблуках впивались в лепестки роз, превращая их в кровавое месиво. Я подошла к ним вплотную. Они оторвались друг от друга, глядя на меня с лёгким недоумением. Элиан даже бровью не повёл, лишь слегка нахмурился, как на назойливую муху.

— Алисия, прошу, сохрани достоинство, — произнёс он тихо, но так, чтобы слышали первые ряды.

Я не сказала ни слова. Я посмотрела на него. Потом на Лирейн. На её запрокинутое личико с наглой капелькой моей будущей жизни на губе. На его самодовольную, красивую морду.

И я плюнула.

Я не планировала этого. Это был не сознательный жест. Это было физиологично. Как рвота при отравлении. Моё тело само извергло из себя всю ту ложь, всю несправедливость, всю боль.

Плевок был не сильным, не дальним — я же дама, меня не учили правильно плеваться. Но он был точным. Маленькая, мокрая капля моей слюны и бессильной ярости приземлилась ему прямо на щеку, чуть ниже глаза.

Тишина стала абсолютной. Слышно было, как где-то далеко падает яблоко. Элиан замер. Его глаза округлились от неподдельного, чистого шока. Он никогда в жизни не сталкивался ни с чем подобным. Его мир состоял из поклонов, улыбок и придворных интриг. А это… это было из другого измерения. Грубого, вульгарного, настоящего.

Он медленно, как бы не веря, поднёс пальцы к щеке и коснулся мокрого места.

Я нашла свой голос. Он был тихим, сиплым и не моим.

— Поздравляю, — прошипела я. — Вы заслужили друг друга. Две подлые, низкие душонки. Наслаждайтесь. Но запомните… — я перевела взгляд на его побелевшее лицо. — Вы оба заплатите за это. Не знаю, как. Не знаю, когда. Но я сделаю все, чтобы ваша «идеальная» жизнь превратилась в ад.

Я развернулась, с трудом управляя своим «доспехом», и пошла прочь. Прочь от арки, от гостей, от своего сломанного будущего. Сзади нарастал гул — сначала изумлённый, потом возмущённый, потом полный сплетничающего восторга. Это будет скандал века. Я только что стала его главной героиней.

Я шла, глядя прямо перед собой, не видя ничего. Ко мне бросилась мать, что-то вопя, но я отшатнулась от её прикосновения, как от огня. Мой отец, граф, стоял бледный, сжав кулаки, но связанный по рукам и ногам этикетом и страхом перед герцогом.

Мне нужно было просто уйти. Исчезнуть.

Я дошла до края сада, где уже кончались посыпанные лепестками дорожки и начинались обычные, земные тропинки. И только тут меня настигли шаги. Быстрые, лёгкие. Я обернулась, ожидая увидеть гонца от Элиана или одну из фрейлин.

Но это был незнакомый мужчина. Высокий, худощавый, в простом, но хорошо сшитом дорожном плаще. Его лицо не было красивым в привычном смысле — слишком резкие черты, слишком колючий взгляд темных глаз. Он выглядел так, будто только что соскочил с коня после долгой дороги.

Он снял шляпу с широкими полями, и я заметила, что у него смешно торчит тёмная прядь волос.

— Простите за бестактность, сударыня, — произнёс он голосом, в котором слышался хрип дальних дорог и, может быть, лёгкая усмешка. — Я, кажется, опоздал на самое интересное.

Я уставилась на него, не понимая. Кто это? Ещё один зритель, жаждущий позубоскалить?

— Видите ли, — продолжал он, не смущаясь моим взглядом, в котором, я уверена, плескалась вся ненависть вселенной, — я должен был передать кое-какие… документы… герцогу де Корвину. Но, судя по всеобщему ажиотажу, он сейчас несколько занят.

Он кивнул в сторону арки, откуда доносился нарастающий гам. Я не ответила. Что я могла сказать? Мужчина внимательно посмотрел на меня. На моё затравленное лицо, на роскошное платье, на которого я была похожа на пойманную в золотую клетку птицу с перебитым крылом.

— И, если не ошибаюсь, — сказал он тише, — вам, сударыня, сейчас нужен не священник, не отец с ремнём и уж точно не тот козел в герцогской мантии, а очень большой, очень крепкий напиток. И может, тихое место, чтобы выругаться как следует. У меня как раз имеется и то, и другое. Предположим, сможем, уйти отсюда?

И он протянул мне руку. Не для поцелуя. А чтобы помочь уйти.

Его предложение прозвучало так же абсурдно, как если бы он пригласил меня полетать на луну на крыльях из жареного поросёнка. Уйти? Сейчас? С незнакомым мужчиной, который выглядел так, будто только что вышел из дымной таверны после драки на ножах? Я, Алисия фон Брауншвейг, дочь графа, воспитанная так, чтобы кротко опускать глаза при виде забрызганного грязью сапога?

Я должна была возмутиться. Я должна была потребовать, чтобы он немедленно удалился, позвать стражу, упасть в обморок — сделать что-то, соответствующее моему положению и масштабу только что случившейся катастрофы.

Но я посмотрела на его протянутую руку. Не ухоженную, как у Элиана, а с мозолями, со следами мелких шрамов, с грязью под коротко остриженными ногтями. Руку, которая явно умела делать что-то большее, чем изящно держать вилку для устриц.

А потом я обернулась. Туда, где под свадебной аркой стояли они — два прекрасных, ядовитых цветка, вокруг которых уже роилась толпа «соболезнующих» и «поздравляющих». Увидела, как Элиан, уже вытерев щёку, с высокомерным презрением в мою сторону что-то говорит отцу. Увидела, как Лирейн прижимается к его плечу, делая своё знаменитое «о-я-такая-хрупкая-и-невинная» лицо.

И что-то во мне окончательно переломилось. Все эти годы приличий, условностей, светских игр… Они привели меня сюда. К этому плевку на моей собственной свадьбе. К предательству того, кого я считала другом, и того, кого наивно считала любовью.

Чёрт с ними. Со всеми.

Я вздохнула. Глубоко. Как перед прыжком с обрыва в бурную реку. Потом метнула последний, уничтожающий взгляд на своё бывшее счастье, схватила тяжёлый подол платья и — к изумлению незнакомца — положила свою затянутую в кружевную перчатку руку на его потрёпанную.

— Вы совершенно правы, — произнесла я, и мой голос прозвучал хрипло, но твёрдо. — Мне нужен напиток. Очень большой. И место, где можно громко и разборчиво послать к чертям собачьим весь этот цирк с конями. Ведите.

На его колючем, некрасивом лице мелькнуло что-то вроде уважения. Он не стал ничего говорить, лишь коротко кивнул и, ловко увернувшись от любопытных взглядов, поволок меня за собой вглубь сада, прочь от папарацци в лице придворных и родственников.