Мои спутники в масках не нуждались. Их отвратительное поведение было искренним и непосредственным.

В одной из придорожных таверн, больше похожей на тёмную, пропахшую кислым пивом и дымом берлогу, ко мне за столик, заваленный крошками и липкими кругами, подсел дородный купец. От него разило луком, дешёвым табаком и той грубой самоуверенностью, что граничит с животной глупостью. Его жирные пальцы, унизанные перстнями из фальшивого граната, барабанили по столу.

— Одинокая дамочка в таких дальних краях — это птичка, сама в клюв просится, — просипел он, и его глаз, маленький и заплывший, похабно подмигнул. — У меня повозка крытая, мягкая. Может, согрею вас в дороге? И не только в дороге.

Я собирала в кулак всё своё презрение, готовясь выдать заученную, ледяную фразу отказа, как вдруг из-под скатерти, прямо у моих ног, где стоял горшок, раздалось громкое, сухое щелканье, словно лопнула скорлупка крупного ореха. Купец нахмурился, отодвинув кружку.

— У вас что, таракан? Или сверчок проклятый?

— Память о муже, — вздохнула я, наклоняясь и нежно проводя рукой по шершавому краю горшка. — Его любимая герань… Иногда так скрежещет. Будто душа его тоскует и не находит покоя.

В этот момент мой «просто кусачий», видимо, счёл, что слов недостаточно. Длинный, гибкий, покрытый едва заметными колючками побег, точь-в-точь зелёная щупальца, выскользнул из-под холщовой ткани и с молниеносной точностью впился в мясистую ляжку купца, зажав сантиметр жира и сукна.

— Ай-яй-яй! Чёртова тварь! — взревел он, подскакивая так, что скамья заскрипела. — Крыса! Здесь, под столом, крыса сажённая!

Он, побагровев, начал шаркать сапогами, заглядывая под стол, но побег уже втянулся обратно, слившись с тенью. Я сделала глаза круглыми, наполнив их наивным ужасом и слезливой печалью.

— О, простите, возможно, это… привидение моего Йохана. Он при жизни был человеком крайне ревнивого нрава. И, кажется, смерть этого не изменила.

Купец побледнел так, что его щетина показалась синей. Он отодвинулся от моего столика, будто от чумного барака, крестя воздух толстыми пальцами, и более не приближался. А моя герань весь вечер издавала тихое, довольно пощелкивание, словно перебирала невидимые бусины.

На другой день, когда солнце висело в зените белесым раскалённым диском, с нами случилась беда — ось телеги, надтреснутая, видимо, ещё давно, сломалась с сухим, обречённым хрустом. Кучер, осыпая мир чересчур цветистыми ругательствами, поплёлся в видневшуюся вдалеке деревушку за плотником, оставив меня одну на пыльной ленте просёлочной дороги. Тишина, наступившая после удаляющихся шагов, была оглушительной. Солнце пекло макушку, комары вились облаком, звонким, нервирующим хором. А из чащи леса, плотной, тёмно-зелёной стены, донёсся протяжный, леденящий душу вой. Не одинокий, а перекликающийся. Волк. Или волки.

Я сидела на своём дорожном сундуке, обхватив горшок так, что пальцы побелели. Это был уже не страх разоблачения, не социальный ужас. Это был древний, первобытный, животный страх — страх плоти, осознавшей себя возможной пищей. Страх темноты в чаще, острых зубов и горячего дыхания. Сердце колотилось, как пойманная птица.

И тут моя «полынная» тихоня проявила инициативу. Скромный кустик вытянулся в сторону леса, и его тонкий стебелёк издал резкий щелчок, похожий на звук бича. Потом ещё один. Не слепой атаки, а скорее предупреждения, вызова. Я, затаив дыхание, вгляделась в зеленоватый мрак под деревьями. Среди теней мелькнуло что-то серое, низкое, скользящее. Комок холодного ужаса подкатил к горлу. Но растение не отступило. Оно щёлкнуло в третий раз, и от него, от этого самого неказистого кустика, волной повеяло резким, горьким, пьянящим запахом полыни. Запах был невероятно концентрированным, искусственным почти, он перебивал все лесные ароматы — хвою, влажную землю, прелую листву. И случилось чудо: волчий вой оборвался на полуслове. В чаще послышалось недовольное шуршание, хруст сучка, и тишина за лесом стала просто тишиной, а не зловещей паузой.

Я смотрела на свой горшок с новым, почти благоговейным чувством. Не как на ботанический курьёз, припасённый для академических опытов, а как на странного, молчаливого, но верного союзника в этой чужой, полной скрытых угроз вселенной.

Дорога продолжилась. Пейзажи за окном менялись с калейдоскопической, утомительной быстротой. Суровые, поросшие елями и пихтами стельвальдские ущелья и туманные долины сменились холмистыми, тучными равнинами, засеянными пшеницей. А потом, после очередного пограничного столба с двуглавым имперским орлом, мы въехали в земли Трейндельской империи. Здесь воздух дрожал от иного ритма. Дороги стали шире, ровнее, мощёнными мелким, укатанным гравием. Поток оживился: мимо нас теперь не только тащились крестьянские телеги, но и лихачо пролетали статные кареты с гербами, и, что поражало больше всего, урчали и лязгали странные экипажи на колёсах с паровыми двигателями, из трубок которых вырывались клубы белого пара. Они пахли горячим маслом, углём и прогретым металлом — запах прогресса, грубый и неоспоримый.

Мы проезжали мимо исполинских фабрик, чьи кирпичные трубы, как чёрные пальцы, вонзались в небо, испуская смрадные шлейфы дыма, застилавшие солнце. Мимо аккуратных, вылинявших в один шаблон деревень с черепичными крышами. Мимо показных, безвкусно роскошных вилл новых богачей — не родовых аристократов, а выскочек-промышленников, сколотивших состояния на стали, паровых двигателях и железных дорогах.

Я чувствовала себя не просто провинциалкой, а существом с другой планеты. Мои скромные, тёмные, хоть и добротно сшитые траурные платья, ещё вчера бывшие идеальным камуфляжем, здесь, на фоне кричащих кринолинов цвета фуксии, изумруда и кобальта, расшитых машинным кружевом, выглядели убого. Дамы щеголяли в шляпках, где среди искусственных роз порхали крошечные механические колибри, издавая тонкий, заводной щебет. Этот мир будущего, в который я вкатилась, был ослепительным, оглушительным, пахнул деньгами, выхлопами и безграничной, слепой верой в мощь машины.

И вот, после бесконечных дней пути, новый кучер, местный, с лицом, выветренным морскими бризами, постучал костяшками пальцев по потолку:

— Варнергор, госпожа. Подъезжаем.

Я высунулась в окно, откинув кожаную шторку. И дыхание перехватило.

Я читала трактаты, листала гравюры, слушала восторженные рассказы о величайшем порте Ойкумены, средоточии имперской мощи, артерии, через которую течёт золото мира. Но реальность смела все эти бумажные представления. Город лежал на склонах амфитеатра холмов, спускающихся к синему, сверкающему на солнце заливу. Но это был не просто залив. Это был гигантский, живой организм из дерева и стали. Лес мачт был настолько густ, что, казалось, по нему можно было перейти с корабля на корабль до самого горизонта. Сотни, тысячи судов: одни, с надутыми ветром парусами, похожие на гордых лебедей, другие — приземистые, бронированные, с могучими трубами, изрыгающими чёрный дым, настоящие железные исполины. Гул стоял невообразимый. Это была симфония могущества: рёв сирен, переклички матросов на разных языках, скрежет якорных цепей, грохот падающих тюков, свистки паровозов, тянущих составы прямо по набережной. Воздух дрожал.

А над этим кипящим котлом, на уступах холмов, вздымались дворцы из стекла и белого камня, сверкали купола бирж, стрелами в небо вонзались шпили банков. По улицам, мощённым идеальными базальтовыми плитами, катились экипажи всех мыслимых конструкций, а над ними, словно паутина гиганта, висели тросы воздушных дорог, по которым бесшумно скользили вагончики с людьми. Воздух был коктейлем из запахов: солёный бриз, сладковатый дым жареных каштанов, пряная пыль с далёких континентов, вонь гниющих водорослей, кисловатый дух пивных, и вездесущий, въедливый запах каменного угля и раскалённого металла.