К пяти Ерёмин пришёл с воды — два жестяных бачка, в каждом по пуду, поставил у входа, не стуча, и не глядя на нары, потому что в полуземлянке ему было неудобно и не положено смотреть на лежащего фельдфебеля как на товарища; в правой руке у него была чистая тряпка, в левой — короткая, аккуратно заточенная отвёртка с деревянной рукоятью, потёртой до светлого, и эту отвёртку он, прежде чем сесть к «Максиму» на средний бруствер, переложил из кулака в боковой карман шинели, как перекладывают нужный, старый, ничей кроме своего инструмент.

— Спиридон Ильич.

— Ваше высокоблагородие.

— На кожухе с правой стороны была раковина. Я видел вчера.

— Видел, ваше высокоблагородие. Я её к обеду закрою.

— Не торопитесь.

— Не буду.

Это «не буду» Ерёмин сказал тем спокойным басом, в котором у него было меньше слов, чем у Огнева, и меньше поговорок, чем у Самсонова, но в каждом слове больше предметного смысла, чем у обоих вместе; и Волков, не давая себе додумать, что слышит этого человека по имени-отчеству в первый раз за всю осень, кивнул и снова посмотрел на Огнева.

Звегинцев пришёл на средний ярус не по нижнему ходу, а по верхнему, потому что нижний ход, обрушенный накануне пироксилином, ещё не везде был расчищен; пришёл один, без донесения, без папки, без шинели поверх сюртука, как ходят люди, которым в эту минуту нужно сообщить не информацию, а присутствие. У поворота на полуземлянку он остановился, кашлянул раз — служебно, для предупреждения, не по-настоящему — и сказал негромко, как говорил всегда:

— Капитан, его превосходительство в шагах ста.

— Спасибо.

— На нижнюю террасу или сюда подымать?

— Сюда. Полуземлянка низкая, я подожду снаружи.

Кондратенко поднимался не по верхнему ходу, как Звегинцев, и не по тропе, по которой ходил двадцать шестого, а по среднему — по тому, который Самсонов с двумя стрелками выкопал заново в ночь с пятнадцатого на шестнадцатое; шёл медленнее, чем три недели назад, останавливался не у поворотов, а посреди прямого участка, не оборачиваясь, и Михеев — впервые в эту осень в кадре Волкова — шёл не в трёх шагах сзади, как привык, а в полутора, и фуражку снять успел уже на нижней террасе, не дойдя до бровки. Шинель на Кондратенко сидела так же, как и шинель Семёнова на верхнем ярусе, — не оттого, что мерка сходна, а оттого, что в обеих было одно и то же, чему названия в служебной речи нет.

У входа в полуземлянку Волков отдал честь, как полагалось.

— Ваше превосходительство.

— Капитан.

— Тихон Савельич с шести вечера вчерашнего дышит ровно. Доктора у меня нет; на бровь и за ухо я смотрел сам, никаких новых разрывов кожи. Он не заговорил со вчера.

— Не заговорил.

— Никак нет.

Кондратенко наклонился — не в полуземлянку, а у порога, чтобы заглянуть, не пригибая всю длину спины, как заглядывают взрослые в детскую кроватку, не желая разбудить, — постоял так несколько секунд, не сказав ни «вот как» и ни «бедный», ни любой другой фразы, какой в этом случае позволил бы себе человек чином ниже, и выпрямился.

— Я видел его в апреле под Тюренченом, — сказал он негромко. — Тогда он был не у вас, капитан. Он у Третьякова стоял с ленточным запасом на левой руке, шестая рота. Он мне тогда сказал «спаси Бог», и я этой фразы не забыл, потому что в шестой роте под Тюренченом её мало кто говорил.

— Я этого не знал, ваше превосходительство.

— И не должны были. — Кондратенко смотрел не на Волкова, а на Огнева. — В госпиталь сегодня?

— Сегодня.

— У меня для вас тридцать штыков из третьей гарнизонной к субботе. Не из апрельского пополнения, опытные. Запасные номера к Ерёмину будут отдельно — двое, не один. Я бы дал и третьего, но третьего пока нет.

— Двое — это много, ваше превосходительство.

— Двое — это сколько у меня осталось.

Спустились на нижнюю террасу втроём: Кондратенко, Волков и Звегинцев на полшага сзади; Михеев остался за палаткой Рашевского. Ветер был не сильный, но по гавани шли длинные дымные хвосты с угольных пароходов, и на «Победе» в самом дальнем углу рейда, у выхода, человек уже не ходил по носовой башне с ведром, как ходил три недели назад, и Волкову этого второго взгляда на «Победу» хватило, чтобы сложить про себя то, для чего ему сегодня всё равно не было ни времени, ни голоса.

— Дмитрий Алексеевич.

— Роман Исидорович.

Это выходило теперь уже не как двадцать шестого, на ветру, на бровке, как ложатся вещи, для которых другого места не нашлось, а как ложатся вещи, для которых место уже было приготовлено заранее и оставалось их только опустить; и от этой ровности у Волкова на полсекунды заболело справа за нижними рёбрами, в той самой точке, в которой в октябре первый раз отозвался утробный звук осадной мортиры, прежде чем он стал звуком.

— Я приду в госпиталь к нему через два дня, — сказал Кондратенко. — Михеева вы там увидите завтра. Передайте ему, что я просил у дежурного по хирургическому отделению поставить нам там койку у окна, не в коридоре.

— Передам.

— Если у вас в роте до конца недели спокойно, в субботу в шесть вечера зайдите ко мне. Не по службе, без рапорта. Мне с вами надо в кабинете час, не больше.

— Зайду.

— Не благодарите.

— Не благодарю.

Он поднял правую руку, чтобы поправить пенсне, — не пенсне у него на цепочке поправилось, оно сидело ровно, — а скорее перчатку, и в этом жесте Волков увидел сначала движение, а потом цвет. На правой манжете обшлага серое пятнышко за ноябрь стало темнее. Не шире — темнее. Кондратенко отвернулся к гавани, поднёс ладонь ко рту — не платок, ладонь, — и кашлянул в неё одним коротким, не разорванным кашлем; кашлянул и второй раз, чуть длиннее, и второй раз был уже не служебный.

Звегинцев у него за спиной двинулся не к боковому карману, как прошлый раз, а сразу к нагрудному, и второй платок — чистый, белый, без пятна — оказался в его пальцах до того, как Кондратенко успел убрать ладонь.

Кондратенко взял платок, вытер ладонь, не разворачивая, сложил, не глядя, передал обратно Звегинцеву; Звегинцев убрал.

Кондратенко двинулся вниз по тропе, и Михеев пошёл за ним; Волков остался на бровке нижней террасы один, и у него было ровно столько времени, сколько надо человеку, чтобы успеть положить ладонь на сукно нагрудного кармана и убедиться, что три предмета лежат там, где лежали все эти полтора месяца, — записка, эскиз и иконка, — и уже после этого повернуться к ходу сообщения и крикнуть Самсонову, что повозку для Огнева подавать к нижней террасе в шесть.

До города санитарная повозка шла четыре с лишним часа: три версты по фронтовой дороге, три по гладкой, потом подъём у Большого Орлиного Гнезда, где её немного потрясло на колее, и тогда Огнев в первый раз за дорогу сделал тот неровный вдох, которого Волков всю дорогу ждал и которого всё-таки не успел отметить про себя как новую плохую вещь, потому что уже на спуске тряска прошла, и Огнев снова улёг на ровный счёт «четыре-пять». Волков ехал не на повозке, а рядом, пешим, держась левой рукой за задний борт, чтобы у возницы — стрелок Лыков, второй раз в эту осень посаженный на санитарные поводья из-за раны на ноге в августе — не было повода оглядываться. Лыков не оглядывался.

У ворот гарнизонного госпиталя у самой каменной арки стояли три повозки впереди — одна от 4-го форта с тремя ранеными под брезентом, одна с гарнизонной команды Семёнова с двумя, одна пустая, со сменным санитаром на козлах. Волков посмотрел на очередь, посмотрел на Огнева, посмотрел на собственные сапоги в осенней грязи и пыли китайского квартала, и решение сложилось у него до того, как он успел его сформулировать. Он отдал поводья Лыкову, кивнул на ворота и сказал коротко:

— Я сам.

Огнев был тяжёлый — семь пудов с шинелью, с сапогами и с двумя Георгиевскими крестами на гимнастёрке, которые Волков, как ему показалось в эту секунду, увидел впервые так близко за всю осень, — но у Волкова за спиной за полтора месяца на горе осталось столько грубой работы с мешками цемента, бетонными колпаками и чужими ранеными до санитарной повозки в Цзиньчжоу, что вес Огнева был не самым тяжёлым весом этой осени. Он переложил его себе на плечо, на правое, как переносят раненого через простреливаемое место, придержал за пояс, перешагнул через борт повозки и пошёл.