Среднего роста, не хрупкая, широкие, не девичьи плечи под передником; каштановые волосы собраны просто, на затылке, без локонов и без всякой попытки оживить причёску у виска; лицо живое и умное, с упрямым подбородком и тёмными глазами, в которых, как показалось Волкову при первом взгляде, давно поселилась короткая, спокойная насмешливость профессионала, которому больше не объясняют, что у людей в человеческом теле бывают части, на которые в обществе не принято смотреть. На правом запястье, чуть выше манжеты, — давний коричневатый узкий ожог, какой остаётся у людей, неосторожно опрокинувших на руку свечной воск или горячее железо.

Берсенева поздоровалась глазами, не отвлекаясь на форму обращения; кивком указала Лыкову, куда лечь; отвернула рукав сама, сама размотала ту тряпку, которую он за ночь намотал поверх костяшки; и за всё это время, секунд тридцать, не произнесла ни одного слова. Только когда увидела руку — а рука у Лыкова была такая, что Огнев сзади тихо втянул в себя воздух, — она коротко, без эмоции, выговорила:

— Нагноение глубокое. Вскрытие нужно. Доктор будет через сорок минут.

И только после этого подняла глаза на Волкова — не кокетливо, не приветственно, не оценивая его форму или его чин, а так, как смотрит человек, который проверил содержимое своей задачи и теперь сверяет её с человеком, который эту задачу принёс.

— Вы его командир, штабс-капитан?

— Так точно. Штабс-капитан Волков, двадцать пятого Восточно-Сибирского стрелкового.

— Он у вас давно с этим?

— Дней пять, как стал руку прижимать. Мы заметили вчера вечером.

— Дней пять, — повторила она ровно, и в этом повторе у неё не было упрёка, был только короткий точный учёт. — В следующий раз присылайте на третий, штабс-капитан. Не по геройству, а по уму. Жилы у вас в руке у каждого солдата свои, новых не выдают.

— Учту, сестра, — обронил Волков ровно.

— Учтите, штабс-капитан, — отозвалась она и снова отвернулась к Лыкову, проверила пульс на запястье левой руки, на той, которая была здорова, чтобы не спутать своё с его, и спросила негромко:

— Терпеть будем, Лыков?

— Так точно. — Лыков смотрел в потолок. — Не маленький.

— Ну вот и хорошо, голубчик.

Берсенева достала из стеклянного шкафчика бутылку с тёмной жидкостью, вату, металлическую миску, длинный пинцет; всё это — без театральных движений, без оглядки на офицера, без того особого самопредставления, к которому Волков успел привыкнуть в иных госпиталях иных эпох. Огнев, мельком взглянув на ротного, отступил к окну; он не любил карболки, и, как все люди, у которых жизнь прошла рядом с физическими состояниями других, он ушёл из её рабочего пространства, чтобы не мешать.

— Я вас, штабс-капитан, не задерживаю.

Берсенева оторвала вату, обмакнула в бутылку, подняла глаза на одно мгновение.

— К пяти часам зайдите. Я скажу, можно ли его на квартиру или у нас на сутки.

— Зайду к пяти, — отозвался Волков и задержался в дверях ровно на ту секунду, какую в его положении задержаться было можно, не давая повода ни ей, ни самому себе для лишних догадок, и вышел в коридор, в запах хлорки. Огнев догнал ротного на крыльце.

— Ваше благородие, дозвольте.

— Что, Тихон Савельевич?

— Эта барышня, — выговорил Огнев и не закончил. Волков не закончил за него.

— Я вижу, — ответил ротный. — Я вижу.

Внутри, тихо, как пишут в маленькую жестянку под печкой, шло одно слово: запомни.

К пяти Волков вернулся в госпиталь один. Берсенева встретила его в коридоре, не в приёмном покое, и доложила сухо, деловым тоном, в котором не было ни облегчения, ни скрытого торжества, какие бывают у медицинских людей после удачной операции, — была только привычная фактическая сводка:

— Вскрыли. Чисто. На сутки у нас, потом в команду на неделю без полевой нагрузки. Через десять дней — вернётся.

— Благодарю, сестра.

— Это моя работа, штабс-капитан. Не за что благодарить.

Берсенева хотела отвернуться, но не отвернулась — выдержала ту короткую паузу, которой опытные медицинские люди дают понять, что у них ещё одно слово, и они говорят его не из вежливости, а потому, что оно нужно по делу.

— И ещё, штабс-капитан. Если у вас в роте такие, как этот ваш Лыков, — не один, я хочу сказать, — то пришлите ко мне фельдфебеля на полтора часа в среду. Я ему покажу, что делать на третий день, чтобы вы не возили мне сюда таких на восьмой.

— Пришлю с фельдфебелем.

— В среду к десяти. Спросите старшего фельдшера.

— Спрошу непременно.

Берсенева вгляделась в офицера ещё одну секунду — без выражения, без приветливости и без укоризны, — и пошла к себе. Волков вышел во двор, постоял у акации, в которой ветер двигал последние сухие листья, и не пошёл сразу к лошади; постоял ещё. Потом всё-таки пошёл.

В офицерское собрание двадцать пятого полка Волков отправился к восьми, не потому, что хотел туда идти, а потому, что три бутылки коньяка, которые ему нужны были к концу недели, сами в город не приедут, и потому, что Селиванов — чьим именем за последний месяц не раз пришлось пользоваться как ширмой — играл по средам в винт с двумя людьми, у одного из которых, как Волков знал ещё с прошлой пятницы, в порту был свой человек; а в Порт-Артуре, как и в любой крепости с морскими воротами, всё, что приходило сухопутному гарнизону морем — рельсы, цемент, инструмент, проволока на крепостные работы, — выгружалось с пароходов и шло через распорядительность командира порта, и потому всё, что нужно было достать поверх ведомостей, доставали через флот.

Зал собрания был тот же, что и обычно по вечерам: длинный стол, газеты, пианино с потёртой клавиатурой, дежурная бутылка местного шампанского у официанта, несколько ламп с мутноватыми зелёными абажурами, табачный дым, в котором лица знакомых офицеров приобретали ту особую осеннюю мягкость, которая с приближением зимы будет уходить и которую в этом дыму уже невозможно было не считать прощальной.

Селиванов помахал ему с дальнего столика. Рядом с ним сидел Крашенинников — тот самый, чью расписку Волков носил у себя в бумажнике до конца сентября и которому теперь должен был только короткий кивок, — и худой, с залысинами, штабс-капитан гавани.

— Дмитрий Алексеевич, садись. — Селиванов подвинул ему стул. — Чего пьёшь?

— Чай, благодарю. Без коньяка.

— Чай он пьёт. — Крашенинников засмеялся коротко, без ехидства. — Митя, после той партии у Головина девятнадцатого вы так и не пришли. Головин обижался ровно один час, потом пришёл сам, и у него, между прочим, была карта.

— В следующий раз, Андрей Николаевич, — ответил Волков ровно. — Был занят.

— Все теперь у нас заняты. Один штабс-капитан гавани, вон, рассказывает, что флот отправил восемь миноносцев в Циндао на смотр, а в порту тише, чем у вдовы перед именинами.

Штабс-капитан гавани поднял брови с тем вежливым штабным выражением, какое появляется у людей, не любящих, когда об их работе говорят за их спиной чужие.

— У командира порта, — обронил он сухо, — не все вопросы решаются миноносцами. У нас, между прочим, на этой неделе разгружали пароход с крепостным грузом — рельсы для конно-железной, цемент инженерному ведомству, и проволока, уж простите, тоже наша.

— Иван Константинович у вас человек серьёзный, — поддержал Селиванов. — Я с ним в восьмом году ходил от Кронштадта. У него в каюте была одна книжка по корабельной медицине и одна — по уставу торгового мореплавания. И больше ничего.

— Это значит, что к нему не пройдёшь, — заметил Крашенинников. — Я к нему по делу о ящиках с инструментами третьего числа стучал — два часа в передней просидел. Мне его адъютант, Степаненко, потом честно сказал: «Иван Константинович принимает по делу, а не по знакомству».

— А по знакомству к нему как? — спросил Волков ровно.

В компании на одну секунду стало тише. Крашенинников вгляделся в ротного внимательнее, чем нужно было для застольного разговора, и ответил тоже ровно: