Каждый Старейшина положил руку на голову стоящего перед ним молодого мага, и руки эти были тяжёлыми, холодными, костлявыми, с выпирающими венами и пигментными пятнами старости.

Прошла минута томительной тишины, затем из‑под надвинутых капюшонов начал доноситься невнятный шепот на языке, которого никто из молодых не знал, потому что это был язык древних заклинаний, язык, которому обучали только членов Совета Двенадцати, язык, который был старше империи, старше самой Великой Пустоши, язык, на котором когда‑то разговаривали боги, если они вообще существовали.

Шёпот был тихим, почти неслышным, но он наполнял зал, отражался от стен, множился, превращаясь в хор из сотен голосов, которые повторяли одно и то же заклинание снова и снова, быстрее и быстрее, пока не слились в единый гул, похожий на жужжание гигантского улья.

Сначала ничего не происходило. Молодые маги стояли неподвижно, напряжённо, ожидая чего‑то величественного, чего‑то, что оправдает их присутствие здесь.

А потом в центре солнца, в том самом чёрном круге из обсидиана, появилась искра. Крохотная, едва заметная, как светлячок в ночи.

Искра вспыхнула ярче, превратилась в пламя, которое через секунду взметнулось вверх столбом белого, ослепительного света. Этот свет пронзил потолок, прошёл сквозь него, будто преграды вообще не существовало, и устремился в небо, в самое сердце Мироздания, туда, где, по легендам, находились души всех живущих, связанные невидимыми нитями с их телами.

И нити эти можно было перерезать, если знать как. Если обладать достаточной силой… и не жалеть жертв.

Глаза молодых магов полыхнули, будто отразив этот свет – нестерпимый, прожигающий их изнутри, испепеляющий душу, плоть, кости, всё, что делало их людьми, превращая в простые сосуды для магии, которую Старейшины использовали для своего ритуала.

Девушка с веснушками болезненно искривила губы и даже открыла рот, чтобы закричать, но из горла вырвался только хрип, короткий и жалкий, а потом свет залил её рот, нос, уши, и она задёргалась в конвульсиях, но уже обе руки Старейшины Инквизиторов держали её голову неподвижно, не давая упасть, не давая вырваться.

Остальные молодые маги тоже забились в судорогах, но Старейшины держали их крепко, продолжая шептать заклинание, а свет становился всё ослепительнее, всё невыносимее, заполняя весь зал, и казалось, что сейчас он сожжёт всё вокруг, превратит мрамор в пепел, расплавит золото на лучах солнца.

Прошло жалкое мгновение; может быть, десять секунд, а может, целая вечность, время потеряло смысл в этом аду света и шёпота, и потом всё разом прекратилось.

Свет неторопливо погас и шёпот стих. Тишина обрушилась на зал, такая полная и абсолютная, что можно было услышать, как пыль оседает на мраморный пол.

Двенадцать молодых магов упали замертво, рухнув на пол безвольными куклами, и тела их дымились, источая запах паленого мяса и чего‑то сладковато‑приторного, весьма характерного для горящей человеческой плоти.

Глаза у них были открыты, но пусты – выжженные изнутри, белые как молоко, без зрачков, без радужки, без жизни.

Старейшины отступили назад, медлено подняв руки с раскрытыми ладонями к небу – в победном и благодарственном жесте, затем откинули капюшоны, открывая лица, по‑прежнему изборождённые морщинами, но с глазами, полными торжества и холодного удовлетворения.

Старейшина Инквизиции улыбнулся, и улыбка его была широкой, почти безмятежной – так улыбается ребёнок, получивший долгожданный подарок.

– Вот и славно, – произнёс он весело, почти игриво. – Только что умер последний из рода Ветровых – Александр Сергеевич Ветров, двадцати пяти лет от роду, носитель Печати Девяти. Маг Воды, мятежник и еретик, только что был уничтожен ритуалом Двенадцати Жертв.

Старейшина Ордена Золотых Весов, тучный мужчина с тройным подбородком и маленькими жадными глазками, потирал руки – движение это вышло до того довольным, что казалось, будто он только что провернул выгодную сделку.

– Теперь нашей власти ничто не угрожает, – добавил он, кивая остальным. – Род Ветровых был последней угрозой. Древнее пророчество гласило, что из этого рода выйдет тот, кто свергнет Совет Двенадцати и принесёт новый порядок в империю. Теперь пророчество не сбудется. Никогда.

Старейшина Ордена Скрытых Летописцев, сухой старик с длинной седой бородой и очками на носу, поднял руку, призывая к вниманию.

– Мы должны записать это в летописи, – произнёс он педантично. – Дата: двадцать первое Солнцестояния, 1147 год Пустынной Эры. Ритуал Двенадцати Жертв успешно проведён. Последний Ветров мёртв, империя спасена от пророчества.

Старейшина Ордена Паладинов, высокий мужчина с военной выправкой и шрамом через всё лицо, усмехнулся, кажется, слегка презрительно.

– «Спасена от пророчества», – повторил он с издёвкой. – Как будто слова, написанные тысячу лет назад каким‑то безумным провидцем, могли реально угрожать нам. Мы правим этой империей триста лет. Мы пережили войны, восстания, эпидемии, нашествия демонов. И какой‑то мальчишка с магией Воды должен был нас свергнуть? Смешно.

Старейшина Ордена Хранителей Воды – единственная среди собравшихся женщина – с холодным лицом и ледяными голубыми глазами, покачала головой.

– Не стоит недооценивать пророчества, – сказала она. – Они сбываются чаще, чем нам хотелось бы. Но теперь это не важно. Ветров мёртв. Мы убедились в этом, используя ритуал прямого уничтожения души. Его не воскресить и не вернуть. Он исчез из этого мира навсегда.

И двенадцать Старейшин начали хохотать. Сначала тихо, потом всё громче, всё безумнее; смех их эхом разносился в огромном зале, отражаясь от стен, от потолка, от пола, наполняя пространство звуками триумфа и безумия, смешанными в одну неистовую какофонию, которая заставила бы содрогнуться любого нормального человека.

Двенадцать старых людей стояли по контуру солнца, украшенного телами двенадцати молодых магов, которых они только что принесли в жертву, и хохотали, как будто только что услышали самую смешную шутку на свете.

Боль взорвалась в моей голове, острая и всепоглощающая, будто кто‑то воткнул раскалённый гвоздь прямо в лоб. Я упал назад, но инстинктивно выставил руки, смягчая падение, и тут же перекатился в сторону, потому что в моей прошлой жизни тренер по борьбе вбил мне в голову одно простое правило: упал – сразу откатывайся, иначе противник добьёт тебя ногами.

Гопник рванул ко мне, замахиваясь ногой для удара, но я успел схватить его за щиколотку и дёрнул на себя изо всей силы. Парень потерял равновесие, рухнул на землю рядом, и мы оба оказались в зелёном тумане, который уже опускался в дорожную пыль, превращая площадь в ядовитое болото.

Я начал кашлять, глаза мгновенно залило слезами так, что я едва видел что‑то дальше вытянутой руки, кожа на лице начала чесаться и гореть, будто меня облили кислотой, и каждый вдох приносил новую волну жжения в лёгких.

Противогаз… мой противогаз треснул от удара головой. Трещина пошла по стеклу, и едкий туман проникал внутрь, смешиваясь с воздухом, который я вдыхал.

Порывшись в памяти, я сообразил, что время до потепи сознания у меня осталось не больше двух минут. А значит, надо было закончить драку, и побыстрее.

Гопник тоже кашлял, тёр глаза кулаками, лицо его покрылось багровыми пятнами от химического ожога. Но злость в его взгляде никуда не делась, и он снова полез на меня, размахивая кулаками вслепую.

Я ударил его в повреждённую челюсть, прямо сквозь заскорузлую повязку. Раз, второй, третий. Ссадил кулак об его скулу, костяшки пальцев взорвались болью, но гопник наконец‑то обмяк и рухнул на землю, отключившись.

А вокруг начался настоящий ад.

Гелиос, уже надевший противогаз, который делал его похожим на гигантское насекомое с огромными круглыми глазами, носился по площади и вырубал всех подряд. Его световой меч – я впервые увидел, как паладин использует своё оружие в полную силу – светился ослепительным белым светом, и каждый раз, когда он наносил удар, намеренно разворачивая лезвие плашмя, человек падал как подкошенный.