Во время еды дети рассказывают, как прошёл день. Рэйчел говорит, что сегодня кого-то вырвало в классе, потому что кто-то ещё пукнул. По-видимому, это забавно для неё, так как она хихикает, когда вспоминает эту историю.

К восьми часам дети выкупаны и отправлены по кроватям. Я валюсь с ног, просто выключаюсь, но всё-таки спускаюсь по лестнице, чтобы зажечь свечи и выпить полный бокал идеально охлаждённого белого вина.

— Ох, если бы ты не была моей сестрой, и я любила цыпочек, то я бы сделала тебя своей женщиной, — я плюхаюсь вниз, хватаю стакан и сворачиваюсь калачиком на диване, поджав под себя ноги.

— Итак, расскажи мне о своём боссе, — подсказывает она, потягивая своё вино.

— О, с чего мне начать? — я закрываю глаза, стараясь не представлять, как он смотрит на меня. Ещё больше стараясь не представлять его нависающим надо мной. Определённо изо всех сил стараясь не представлять, как он раздевается, нависая надо мной и пристально глядя на меня.

— Хорош собой? — спрашивает она.

Я утвердительно киваю и допиваю вино одним долгим, жадным глотком. Беру бутылку, с треском выдёргиваю пробку и наполняю бокал ещё раз.

— Слишком хорош собой.

— Подтянутый или коренастый? — она уточняет, и я догадываюсь, к чему она клонит. Сначала маленькие вопросы, потом большое обсуждение.

— Подтянутый, — отвечаю я, делая паузу, чтобы глотнуть из уже наполовину осушенного бокала, — очень подтянутый, — кажется, вино подействовало слишком быстро, потому что я оглядываюсь вокруг, прежде чем прошептать:

— Думаю, у него шесть кубиков на прессе, — я приканчиваю оставшееся вино.

— Цвет волос? Цвет глаз? — она подливает мне опять.

— Тёмные. Орехово-зелёные с золотыми крапинками, — я выпиваю ещё немного.

— Волосы на лице? Ты получишь ожог от его бороды или нет?

Я поднимаю глаза и, кажется, слегка краснею.

— Зависит от времени суток. Сегодня утром он был чисто выбрит, но к трём часам у него уже была хорошая пятичасовая тень, — я откидываю голову на спинку дивана и смеживаю веки.

Вспоминаю его взгляд, ухмылку, которую он мне подарил, то, как он спросил о моём муже, не сглотнув, прежде чем я ответила. Затем его глаза внезапно загорелись озорством.

— Он тебе нравится?

Я резко открываю глаза и поворачиваюсь к ней.

— Нет! Нет, не знаю, абсолютно не знаю. Он мне совсем не нравится.

Она хихикает и делает ещё глоток.

— Он врезался в мою чёртову машину, Кей! А потом этот тупица спросил, не пьяна ли я, — оправдываюсь я. — Пьяная в грёбаные восемь утра!

— Он забрался тебе под кожу! Не было никого, кто бы зашёл так далеко. Ну, разве что Пейси из Доусонз-крик…

— Эй! — я тычу в неё пальцем. — Джо всё лето ходила с ним под парусом! Только потому, что Доусон там и плачет, она думает, что должна быть с Пейси. Он всегда был её выбором, — я наливаю себе ещё стакан, при этом немного расплёскивая.

— Как ты думаешь, он делает эпиляцию? — спрашивает она, ставя свой бокал на стол, в то время как я только что выпила ещё один.

— Понятия не имею, но я бы предположила, что да. Я имею в виду, кто в наши дни не занимается «ландшафтным дизайном»? — я смотрю на неё с удивлением.

— Некоторым нравится быть свободными и позволять всему быть естественным; в этом нет ничего плохого. Не суди. Ну, если только тебе не придётся сосать его член, тогда это имеет значение. Тебе, конечно, не нужно задыхаться от длинных лобковых волос. На самом деле, если ты думаешь, что это не так, то просто беги. Беги быстро, как будто он размахивает перед тобой бомбой.

Я киваю ей. Наверное, мне следует делать заметки. Я чувствую, что должна делать заметки, чтобы запомнить это.

— Туфли?

— Хорошо. Чёрные, — я пялюсь на неё, широко раскрыв глаза, — и чистые. Очень хорошо, — я ненавижу, когда у парней нет чистой обуви; это всё равно, что иметь грязные ноги. Фуу.

— Зубы? Прямые? Кривые? Белые? В пятнах? Вонючее дыхание?

Я наклоняю голову набок и вспоминаю, улыбался ли он сегодня. Я видела, как он ухмыльнулся, я видела, как он сверкнул глазами, я видела, как дёрнулась его челюсть, но я не уверена, что видела его зубы.

— Даже не знаю.

— Большие руки?

— О да, такие большие, — я широко раскрываю свои чуть трясущиеся ладони, чтобы она поняла размер. — Вот такие, — я двигаю руками, описывая большие круги.

— Ты думаешь, у него большой член? — я замираю.

— Ну, у него должен быть большой. Нельзя быть таким красивым и иметь маленький пенис. А на самом деле, может быть, поэтому он такой мудак! У него маленький пенис. Он страдает синдромом маленького пениса, — я смотрю на неё, ожидая ответа. — Я имею в виду, отчего ещё ему быть таким горячим и таким мудаком, если только… — я хихикаю, — если только он не такой большой, что больно ходить, — я закрываю рот рукой и громко смеюсь.

— Я не могу спать с ним. Он мой босс, и, кроме того, я ему даже не нравлюсь.

Я встаю с дивана, беру свой бокал вина и проливаю всё, что в нём осталось, на пол.

— Мне нужна собака, чтобы, если я что-нибудь пролью, она могла это слизать, — я гляжу на Кейли, и она тихо смеётся. — Ты думаешь, мы сможем завести собаку и научить её кусать моего босса?

— А то! Думаю, тебе просто нужно взять фотографию и свитер с собой в собачью школу, чтобы они могли использовать его запах. Они научат пса нападать на твоего босса, как только он приблизится.

— О-о-о, нам нужно это проверить, — говорю я. И это последнее, что я помню.

Следующее, что я осознаю, это то, что я лежу в своей постели с Кейли на другой стороне.

— Ты думаешь, я ему не нравлюсь, потому что я старая? Или уродливая? Или это потому, что я толстая?

Она тянется и гладит меня по щеке.

— Ты ещё не старая. Ты — противоположность уродливости, и ты определённо не толстая. Он ведёт себя так, будто ты ему не нравишься, потому что ты ему, вероятно, слишком нравишься. Помнишь Рики в третьем классе, который гонялся за тобой с лягушкой, потому что любил тебя? Это всего лишь взрослая версия.

— Он ни за что не западёт на такую, как я. Правда, он сказал, что у меня тугая задница. Это значит, что он смотрел на неё, верно?

Она заправляет прядь волос мне за ухо.

— Он, без сомнения, оценивал тебя.

Я закрываю глаза. Комната кружится, когда день прокручивается в моей голове. Я засыпаю под звуки болтовни Кейли о вегетарианском супе из говядины, который она собирается приготовить, за вычетом говядины, конечно.

Её голос убаюкивает меня, когда я возвращаюсь мыслями в сегодняшний день, к моменту, когда я сидела за своим столом, зная, что он наблюдает, чувствуя, что он наблюдает за мной.

На следующий день я добираюсь до работы без происшествий. Уже в семь пятьдесят пять я на месте и иду в комнату отдыха, где завариваю кофе.

Я стою, облокотившись о стойку, и жду, когда кофе закипит, и тут входит высокий мужчина в очках. Он долговяз, его коричневые брюки идеально выглажены. Клетчатая рубашка завершает образ. Я улыбаюсь ему и вежливо говорю:

— Здравствуйте.

Он кивает и подходит к холодильнику, чтобы убрать свой ланч-бокс.

— Вы, должно быть, новый временный персональный ассистент Остина? — говорит он тихо, тоже дожидаясь, пока кофе заварится.

— Так и есть, — я протягиваю ему руку, чтобы представиться. — Я ‒ Лорен.

Он сжимает мою руку, и я чувствую влажность его ладони, впрочем, не настолько, чтобы мне пришлось вытирать свои пальцы о юбку.

Сегодня я одета почти так же, как и вчера: строгая юбка, только теперь тёмно-синяя, со складками по бокам, белая хлопчатобумажная рубашка на пуговицах. Это просто, но профессионально. А шоколадные туфли-лодочки с открытым носком дают мне лишние четыре дюйма.

— А я ‒ Стивен. Работаю в бухгалтерии, — отвечает он, поправляя очки на носу. — Ну, как, тебе нравится твоя работа? — вопрос чуть приглушает звук струи пара, вырывающейся из аппарата, давая нам знать, что всё готово.