Будильник начинает гудеть, вынуждая меня проснуться. Я намереваюсь потянуться, но крепко зажата в объятиях Остина. Каждое утро мы ставим будильник на пять утра, чтобы он мог уйти до того, как встанут дети.

Прошло более двух недель с тех пор, как он сделал своё заявление. В течение этих двух недель он был здесь каждый раз, когда я ходила в зал покрутить педали велотренажёра, и присматривал за детьми. Доказывая, насколько в самом деле он имел в виду то, что сказал, он придерживается нашего распорядка, следуя ему до буковки, идеально. Это безумие, как хорошо он, на самом деле, вписывается. Словно ему всегда было суждено быть здесь.

Каждый вечер мы заканчиваем тем, что начинаем на диване, а затем медленно поднимаемся наверх. Каждую ночь я засыпаю с улыбкой на лице, и каждое утро я просыпаюсь счастливой. Я счастлива.

Он собирается встать с постели, когда в комнату вбегает Рэйчел и прыгает на кровать.

— Мама, под кроватью монстр, — шепчет она, пробираясь между мной и Остином. Мои глаза распахиваются шире обычного, пока я оглядываю обоих, пытаясь оценить их реакцию на столь неожиданное развитие событий. Я знаю, что дети привыкли к тому, что Остин рядом; просто мы ещё не разобрались со всей этой историей с ночёвкой. — Ослин, ты — мужчина, иди и убей его, — Рэйчел залезла под одеяло вместе с нами. Слава богу, мы оделись вчера вечером, после того как закончили. Когда Остин не двигается, Рэйчел вопросительно смотрит на него. — Ты тоже боишься? Мама, позови Ноя, — шепчет она, и тут Остин рычит:

— Я пойду за этим монстром и вышвырну его вон.

Он выходит из комнаты, его баскетбольные шорты висят на бёдрах. Один взгляд на него — и у меня текут слюнки. Ещё одно нововведение — теперь у него здесь есть сменная одежда. Когда он приходит после работы, он переодевается во что-то более удобное и всегда оставляет эту одежду здесь.

Я слышу какой-то стук, доносящийся из комнаты Рэйчел, а затем непонятный свист. Дочка крепко прижимается ко мне, и я притягиваю её ближе, обнимая.

— Дорогая, бояться нечего.

— Все ушли, — Остин возвращается в комнату, почёсывая бок.

Рэйчел стягивает одеяло с лица, наблюдая за Остином.

— Ты уверен? — спрашивает она, и он утвердительно кивает.

Она вскакивает и начинает прыгать по кровати, пока не кидается в его объятия.

— Ты убил чудовище? Для меня?

— Что угодно для тебя, принцесса, — отвечает он, целуя её в макушку.

— Я люблю тебя, Ослин, — говорит она, и я спотыкаюсь на слове, в состоянии только открывать и закрывать рот, как рыба, пытаясь сформулировать ответ. Но Остин держит удар.

— Ну, это хорошо, потому что я тоже тебя люблю, — он забирается обратно в кровать, прижимая её к груди.

— Ты собираешься у нас ночевать, как мисс Камилла с папой?

Остин смотрит на меня, как бы спрашивая, что будет правильным сказать. Когда я просто пожимаю плечами, он ещё раз подтверждает свои слова двухнедельной давности, беря дело в свои руки, и говорит ей:

— Я бы очень хотел этого, и, возможно, когда-нибудь мы все могли бы переночевать у меня дома. Хочешь?

— В твоём доме есть монстры? — спрашивает она его со всей серьёзностью испуганной шестилетней девочки.

— Нет, ни одного. Но я думаю, что у Ноя может найтись кое-кто в его доме, — он улыбается мне поверх её головы.

— Мы никогда не станем спать в доме Ноя, мама. — Она поворачивается ко мне. — Но, может быть, мы попробуем переночевать у Ослина?

— Да, детка, — я чмокаю её в лоб. — Может быть, сможем, — я возвращаю ему улыбку.

— Ты любишь мою маму, Ослин?

От её вопроса у меня перехватывает дыхание. Моё сердце бьётся так быстро и громко, что я почти уверена, что люди на Луне могут его услышать, так что, очевидно, два других человека в этой постели со мной тоже.

— Рэйчел, дорогая, как насчёт того, чтобы испечь блинчики? — я пытаюсь встать с постели, пытаясь забыть этот вопрос, пытаясь выручить Остина из того положения, в которое его поставили. Когда я стягиваю одеяло с себя и Рэйчел, чтобы вытащить нас из кровати, рука Остина тянется и сжимает мою, чтобы остановить мои движения. Я опускаю взгляд на его ладонь на своей, боясь поднять на него глаза.

Не уверена, хочу ли я знать ответ. Я имею в виду, что я действительно хочу знать, но я не знаю, хочу ли я узнать это вот так. Что, если он чувствует себя вынужденным рассказать мне об этом? Что, если он просто не хочет этого говорить?

— Я люблю твою маму больше, чем ты думаешь, — отвечает он ей и мне тоже. От его слов у меня на глазах наворачиваются слёзы. В его голосе есть мягкость, почти благоговение, как будто он говорит со мной, только со мной, как будто мы одни. — Я никогда никого не любил так, как люблю твою маму, — одна слезинка выскальзывает, падает на мою руку и скатывается по его пальцам, сжимающим мои. — На Луну и обратно, — говорит он, цитируя одну из книг, которую он прочитал Рэйчел, когда укладывал её спать, пока меня не было дома на прошлой неделе.

— Это очень много, — Рэйчел разводит руки так широко, как только может. — Это что-то большое, очень большое, вот такое, верно?

Он снова сжимает мою ладонь.

— Больше.

— Хочешь блинов? — перескакивает она на другую тему, спрашивая Остина, а затем шепчет ему: — Если хочешь, можешь попросить с шоколадом и бананами. Это лучшее, что делает мама, — сообщает она, перелезая через него, чтобы встать. — Мама намазывает их шоколадной пастой, а потом режет бананы в форме улыбки, — она энергично кивает, чтобы убедить его, как будто это что-то невероятное. — Попроси у неё.

— Ты приготовишь мне блинчики, Лорен? — он почти шепчет.

Я киваю, комок в горле грозит вырваться наружу и выпустить всхлипывания, которые он сдерживает.

— Мне нужна уборная, — говорю я, бросаясь в ванную и запирая за собой дверь. Я сползаю вниз по двери, слушая, как Остин говорит Рэйчел, что она может спуститься вниз и начать вынимать миски. Как только я слышу, как она выбегает из комнаты, а затем спускается вниз, я прислушиваюсь к шагам Остина.

Никакие звуки не долетают больше до моих ушей, пока не раздаётся тихий стук в дверь.

— Детка, открой, — тихо просит он.

— Хм, я встречусь с тобой внизу, — отвечаю я, стараясь, чтобы мой голос не дрожал так, будто состоит из желе.

— Детка, открой дверь, пожалуйста, — шепчет он в щёлку.

Я встаю и медленно отпираю дверь, слегка приоткрывая её.

— Со мной всё в порядке.

— Я не хотел тебе так говорить, — он толкает створку и хватает меня за талию, чтобы отнести к туалетному столику, где он меня усаживает. Он убирает волосы с моего лица, заправляя их за уши. — Я хотел рассказать тебе об этом в романтическом ключе, — он раздвигает мои ноги, вставая между ними, в то время как я кладу руки ему на поясницу. — Но теперь это — наша норма, — его ухмылка становится шире. — А по-другому и быть не могло. Я тебя люблю. Мне нравится, как сильно ты любишь своих детей. Мне нравится, как ты терпишь свою сестру, которая, между нами говоря, натурально чокнутая, — я улыбаюсь этому комментарию, думая о прошлой неделе, когда она приготовила гамбургеры с тофу и не сказала ему, и они оказались наполовину сырыми внутри. — Мне нравится, насколько ты самоотверженна, всегда ставишь всех выше себя, — Остин нежно целует меня, его губы задерживаются на моих.

— Я люблю тебя, — шепчу я. — Мне нравится, как сильно ты любишь моих детей. Мне нравится, как ты нас всех принял. Мне нравится, что ты не пытаешься убить Кейли каждый день, хотя я уверена, что ты этого хочешь, — улыбка рождается на моём лице сама собой. — Но больше всего мне нравится, как ты любишь меня. Мне нравится, как ты заставляешь меня чувствовать себя в безопасности. Как ты заставляешь меня чувствовать себя такой сексуальной и, самое главное, такой любимой, что это ошеломляет, — я дарю ему улыбку, которая, я уверена, зажигает мои глаза, потому что моё сердце воспаряет, и я ощущаю себя самым счастливым человеком в мире.