Перед тем как его окончательно сбили, Берт увидел на возвышенности обширную площадку, где в теплых лучах вечернего солнца кипела работа и, словно стада громадных тюленей, бок о бок лежали дирижабли. Огромное пространство объекта простиралось на север, насколько хватало глаз. Оно было четко поделено на пронумерованные ангары, газохранилища, казармы для экипажей, склады, его пронизывали вездесущие линии монорельсовой дороги, зато нигде не было видно каких-либо проводов или кабелей. Повсюду доминировали имперские цвета Германии: белый, черный и желтый, повсюду расправляли крылья черные орлы. Но и без этих символов сразу бросался в глаза немецкий порядок. Во всех направлениях перемещались огромные массы людей; те, что были одеты в белые спецовки, возились возле дирижаблей, другие, в блеклой коричневой форме, занимались строевой подготовкой. То тут, то там поблескивали регалии офицерских мундиров. Внимание Берта главным образом привлекали воздушные корабли; он немедленно сообразил, что видел три таких же корабля накануне вечером – те, вероятно, выполняли под покровом облачности учебные полеты. Именно эти могучие «рыбины» атаковали Нью-Йорк в последней отчаянной попытке Германии захватить мировое господство, прежде чем человечество поняло, что мировое господство – несбыточная мечта. Они являлись прямыми потомками дирижабля Цеппелина, пролетевшего над Боденским озером в 1906 году, а также управляемого аэростата Лебоди, совершившего памятные вылазки над Парижем в 1907 и 1908 годах.

Каркас немецких воздушных судов состоял из стальных и алюминиевых шпангоутов, обтянутых жесткой парусиной, внутри оболочки помещался толстостенный резиновый баллон, разделенный на поперечные отсеки в количестве от пятидесяти до ста ячеек. Все ячейки были наглухо закупорены и заполнены водородом. Дирижабль сохранял горизонтальное положение благодаря внутреннему баллонету из прочнейшей промасленной парусины с добавлением шелка, позволявшему нагнетать или стравливать воздух. Таким образом дирижабль мог становиться тяжелее либо легче воздуха, а потеря веса из-за расхода горючего, сброса бомб и так далее компенсировалась закачиванием воздуха в отсеки главного газового резервуара. Получавшаяся в итоге смесь была крайне взрывоопасной, однако в таких делах невозможно обойтись без риска, а для его уменьшения принимались различные меры предосторожности. Всю конструкцию пронизывала стальная ось – своеобразный главный хребет, на заднем конце которого крепились двигатель и винт; люди и груз находились в нескольких кабинах под вытянутой носовой частью. Чрезвычайно мощный двигатель Пфорцхайма, торжество немецкого инженерного гения, управлялся по проводам из головной части – единственного места, пригодного для размещения людей. В случае неполадок инженеры переходили на корму с помощью веревочной лестницы под корпусом. Чтобы сооружение не заваливалось набок, полет корректировался горизонтальными стабилизаторами с обоих боков; смена направления движения в основном осуществлялась двумя вертикальными рулями, в спокойном состоянии прижатыми к верхней части дирижабля, как жабры. Такой корабль представлял собой наиболее близкую имитацию рыбы, только плавающей не в воде, а в воздухе, чей пузырь, глаза и мозг, однако, размещались не в верхней, а в нижней части головы. Непохожим на рыбу был лишь подвешенный под «подбородком» аппарат беспроволочной телеграфной связи.

Эти чудища развивали скорость до девяноста миль в час в штиль и поэтому могли двигаться против любого ветра, кроме самого свирепого урагана. Их длина варьировалась от восьмисот до двух тысяч футов, аппараты брали на борт от семидесяти до ста тонн груза. Сколько таких машин было у Германии, история умалчивает, однако Берт быстро насчитал почти восемь десятков теряющихся вдали гигантских туш. Таков был арсенал, на который Германия опиралась в противостоянии доктрине Монро, выдвигая свои собственные смелые притязания на долю мирового господства. Кроме того, на вооружении у нее имелся одноместный бомбардировочный летательный аппарат неизвестных характеристик, прозванный «воздушным змеем».

«Воздушные змеи» размещались в другом огромном воздухоплавательном парке восточнее Гамбурга, и Берт не увидел их на объекте во Франконии. Шар вскоре аккуратно подбили. Пуля просвистела мимо головы и с громким хлопком пронзила оболочку, после чего раздалось шипение и шар потащило вниз. А когда Берт в замешательстве сбросил мешок с балластом, немцы вежливо, но твердо пресекли его колебания, прострелив оболочку еще в двух местах.

Среди всех порождений человеческой фантазии, делавших мир, в котором обитал Берт Смоллуэйс, одновременно чудесным и наводящим ужас, не было ни одного столь же странного, безрассудного и возмутительного, столь же шумного, навязчивого и опасного, как современные версии патриотизма, вырабатываемые великодержавной и международной политикой. В душе каждого человека живут симпатия к соотечественникам, гордость за свое окружение, ласковое отношение к родному языку и родной стране. До наступления века науки эти добрые, благородные чувства были отличительной особенностью характера любого достойного человека, имевшего также и менее приглядную сторону – как правило, безобидную настороженность к чужеземцам и антипатию к чужим странам. Однако бешеный напор меняющегося темпа жизни, ее охвата и размаха, новых материалов и возможностей безжалостно уничтожил прежние границы, обособленность и размежевание. Старые, устоявшиеся умственные привычки и традиции столкнулись не просто с новыми условиями, но с условиями, которые непрерывно менялись и преображались. Люди никак не могли приспособиться. Одни погибали, другие портились, третьи срывались с катушек, совершенно теряя прежний облик.

Дед Берта Смоллуэйса в те дни, когда Бан-Хилл был захолустьем под пято2й отца сэра Питера Бона, знал свое место и возможности вплоть до последнего фартинга, ломал шапку перед теми, кто стоял выше него, презирал и ни в грош не ставил тех, кого считал ниже себя; его взгляды ни капли не изменились с колыбели и до самой могилы. Он был уроженцем Кента и англичанином, то есть его мирок ограничивался хмелем, пивом, шиповником и самым ласковым в мире солнцем. Газеты, политика и «поездки в Лындон» были не для таких, как он. Но потом все изменилось.

Из первых глав хорошо видно, что происходило с Бан-Хиллом и насколько поток новизны подточил дремучую деревенскую неотесанность. Берт Смоллуэйс был всего лишь одним из многих миллионов обитателей Европы, Америки и Азии, которые с самого рождения угодили в водоворот событий и барахтались в нем, не в силах что-либо понять. Идеалы отцов оказались к этому непригодны и стали принимать самые неожиданные и причудливые формы. Под натиском новых времен больше всего исказился и извратился добрый старый патриотизм. Вместо устойчивых предрассудков деда, для кого не существовало эпитета презрительнее, чем «офранцузиться», мозги Берта были напичканы россыпью нескрываемо агрессивных идей о врагах из Германии, желтой угрозе, черной опасности и бремени белого человека. Эти идеи утверждали за Бертом абсурдное право вносить еще большую неразбериху в и без того мутную политическую жизнь таких же невежд, как он сам (только с более темным цветом кожи), куривших подобно ему сигареты и раскатывавших на великах по улицам Булавайо, ямайского Кингстона или Бомбея. Для Берта эти люди относились к подчиненным расам, и он был готов отдать жизнь (не свою, но любого, кто запишется в армию) ради сохранения этого права. Опасения, что он может его утратить, не давали ему спать по ночам.

Сущность эпохи, в которую жил Берт Смоллуэйс и которая разродилась катастрофой – войной в воздухе, была очень проста, если бы только людям доставало ума видеть вещи в простом свете. Развитие науки изменило масштабы человеческой деятельности. Стремительный рост механической тяги сильно сблизил людей в общественном, экономическом и физическом плане, прежнее деление на нации и королевства стало невозможным, новый всеохватный синтез стал не просто потребностью – превратился в императив. Как некогда герцогства Франции объединились в одну нацию, так и для наций настало время готовиться к более широкому слиянию, сохранив все ценное и реальное и отбросив все устаревшее и опасное. Более здравый мир заметил бы эту насущную потребность в разумном синтезе, спокойно бы ее обсудил, претворил в жизнь и создал великую цивилизацию. Причем все это было бы человечеству по силам. Увы, мир Берта Смоллуэйса ничего подобного не сделал. Национальные правительства с их национальными интересами не желали воспринимать столь очевидную идею: слишком сильны были их подозрения друг к другу, слишком слаба щедрость воображения. Они повели себя как плохо воспитанные пассажиры в переполненном вагоне общественного транспорта: начали оттеснять друг друга, работать локтями, толкаться, спорить, ссориться. Им невозможно было объяснить, что достаточно изменить расстановку – и места хватит всем. Историки XX века найдут одну и ту же картину в любой стране мира: отжившие свое, замшелые предрассудки, злобная, агрессивная тупость, тормозящая развитие человечества и реорганизацию; народы, стесненные неудобством своих территорий, наводняющие друг друга переселенцами и товарами, досаждающие друг другу тарифами и всяческими придирками в торговле, грозящие неприятелю морскими армадами и сухопутными армиями, приобретающими все более зловещие размеры.