Пауза закончилась. Переговоры по беспроволочному телеграфу не принесли удовлетворительного результата, флот и город вспомнили, что они противники.

– Смотрите! – заорала толпа. – Смотрите! Что они делают? Что это?

Вниз в вечерних сумерках ринулись в атаку пять дирижаблей. Один нацелился на военный кораблестроительный завод на берегу Ист-Ривер, второй – на ратушу, два других – на высокие деловые здания Уолл-стрит в нижней части Бродвея, еще один – на Бруклинский мост. Махины быстро, слаженно прошли через зону поражения артиллерийского огня и опустились под защиту городских кварталов. Все автомобили на улицах остановились как по команде, а огни, начавшие было зажигаться на улицах и в домах, разом погасли. Это проснулась и, связавшись по телефону с командованием федеральных сил, приняла оборонительные меры городская администрация. Она умоляла прислать воздушные корабли и вопреки распоряжению из Вашингтона отказывалась сдать город. Ратуша превратилась в очаг лихорадочной деятельности и бьющих через край эмоций. Полиция повсюду начала торопливо разгонять толпы. «Ступайте по домам», – просили полицейские. Из уст в уста передавалось предупреждение: «Скоро не поздоровится». По городу пробежал холодок недоброго предчувствия. Людям, бежавшим в непривычной темноте через Сити-Холл-парк и Юнион-сквер, попадались навстречу неясные фигуры солдат с оружием. Бегущих останавливали и заворачивали обратно. За полчаса в Нью-Йорке безмятежный закат и бестолковое удивление сменились грозными сумерками и ощущением всеобщей тревоги.

Первые потери пришлись на погибших в давке у съезда с Бруклинского моста. Давка началась, когда к мосту приблизился немецкий дирижабль. Стоило прекратиться уличному движению, как на город опустилась необычная тишина и тревожная канонада бесполезных орудий на холмах по окраинам стала слышна еще лучше. Потом и она смолкла. Наступил еще один перерыв для переговоров. Люди сидели в потемках и пытались дозвониться по неработающим телефонам. Затем тишину разорвал страшный грохот – рухнул Бруклинский мост. Со стороны судоверфей на Ист-Ривер послышалась винтовочная пальба, бомбы начали рваться на Уолл-стрит и вокруг ратуши. Нью-Йорк ничего не мог поделать и ничего не мог понять. Объятый темнотой город смотрел и прислушивался к отдаленным звукам, пока они не прекратились так же внезапно, как начались.

– Что там такое? – тщетно вопрошали горожане.

Наступил длительный период неизвестности. Люди, выглядывая из окон верхних этажей, видели, как совсем рядом медленно, бесшумно скользят темные туши немецких дирижаблей. Потом вдруг спокойно зажглось электрическое освещение, и на улицах раздались крики продавцов вечерней прессы.

Пестрое людское море узнало о случившемся из купленных газет: произошел бой, Нью-Йорк выбросил белый флаг.

Прискорбные события, случившиеся после сдачи Нью-Йорка, в ретроспективе выглядят неизбежным следствием столкновения современных технологий и общественного уклада, порожденного веком науки, с одной стороны, и традициями дремучего, романтического патриотизма – с другой. Поначалу люди восприняли факт капитуляции, легкомысленно пожимая плечами, как реагировали бы на заминку в движении поезда, в котором они сидят, или установку властями памятника в городе, в котором они живут.

«Мы сдались? О господи! Неужели?» – примерно такой была реакция горожан на первые сообщения. Они отнеслись к капитуляции точно так же, как к появлению воздушного флота, – словно к театральному зрелищу. Пылкий гнев не сразу примешался к осознанию поражения, и понимание того, что капитуляция означала для них лично, появилось лишь после некоторых раздумий.

«Мы сдались! Мы! – возопили они. – В нашем лице потерпела поражение вся Америка!» И ощутили жжение и зуд.

Газеты, вышедшие в час ночи, не содержали сведений о конкретных условиях капитуляции Нью-Йорка или оценок размаха быстротечного столкновения, ей предшествовавшего. Последующие выпуски восполнили этот пробел – были опубликованы подробности соглашения о снабжении немецких воздушных кораблей провизией, поставке взрывчатых веществ взамен истраченных в ходе боя за город и разгрома североатлантической эскадры, выплате гигантской контрибуции в размере сорока миллионов долларов и передаче немцам флотилии на Ист-Ривер. Начали появляться все более подробные описания разрушений ратуши и судостроительных верфей. Люди постепенно поняли, чем для них обернулись несколько минут несусветного грохота. Они читали о разорванных в клочки несчастных, о солдатах, которые вели безнадежный, неравный бой среди чудовищных разрушений, о рыдающих навзрыд мужчинах, вынужденных спускать флаги. Экстренные ночные выпуски публиковали также краткие телеграфные сообщения из Европы о гибели североатлантической эскадры, к которой жители Нью-Иорка всегда относились с особой гордостью и любовью. Коллективное сознание начало медленно, час за часом пробуждаться, пока ошеломление и оскорбленная гордость патриотов окончательно не затопили все вокруг. Америка столкнулась с катастрофой. Внезапно Нью-Йорк с удивлением, сменившимся неописуемой яростью, обнаружил, что превратился в оккупированный город, чьей судьбой распоряжается победитель.

Стоило этому факту проникнуть в общественное сознание, как тут же вспыхнуло пламя возмущенного протеста. «Нет! – воскликнул Нью-Йорк, проснувшись поутру. – Нет! Не было никакого поражения! Это мне приснилось». Еще до наступления дня по-американски скорый гнев пронизал весь город и подобно эпидемии мгновенно охватил миллионы душ. Команды дирижаблей почувствовали этот гигантский всплеск эмоций еще до того, как те обрели форму и привели к каким-нибудь действиям, – так домашний скот и дикие звери чувствуют приближение землетрясения. Газеты издательской группы Найпа первыми облекли чувства в слова и нашли удачную формулировку. «Мы не согласны, – попросту заявили они. – Нас предали!» Люди повсюду подхватили этот девиз, передавая его из уст в уста. На каждом углу в свете занимавшегося утра появились самозваные ораторы, призывавшие дух Америки восстать и стыдившие всех, кто им внимал. Берту, прислушивавшемуся с высоты пятисот футов, казалось, что город, из которого первое время доносились лишь растерянные звуки, вдруг превратился в гудящий – и притом разъяренный – пчелиный улей.

После разрушения ратуши и почтамта белый флаг вывесили на башне старого здания в Парк-Роу, туда же под нажимом перепуганных владельцев недвижимости, расположенной в центре Нью-Йорка, переехал мэр О'Хаген с наказом договориться об условиях капитуляции с фон Винтерфельдом. «Фатерланд», спустив секретаря по веревочной лестнице, медленно кружил над старыми и новыми историческими постройками вокруг Сити-Холл-парка, а «Гельмгольц», нанесший удар по ратуше, поднялся выше примерно на расстояние двух тысяч футов. Ратуша, здание суда, почтамт и целый квартал западнее Бродвея сильно пострадали; первые три превратились в обугленные руины. В ратуше и суде жертв было мало, а вот в здании почтамта погибло множество работников, в том числе девушек и женщин, и теперь небольшой отряд добровольцев с белыми повязками пришел вслед за пожарными, чтобы вытащить из-под завалов мертвых, а иногда еще живых работников почтамта, как правило страшно обгоревших, и перенести их в соседнее здание. Повсюду пожарные направляли сверкающие струи воды на тлеющие развалины. Поперек площади тянулись шланги. Длинные цепи полицейских сдерживали темную людскую массу, в основном из восточных кварталов, не подпуская зевак к месту спасательных работ.

Причудливый контраст с картиной разрушений создавали корпуса газетных редакций Парк-Роу. Работа кипела всю ночь. Персонал не покинул рабочие места, даже когда начали падать бомбы, и теперь все сотрудники и печатные прессы работали в бешеном темпе, распространяя кошмарные, невероятные подробности прошлой ночи, публикуя комментарии и насаждая под самым носом у немцев идею сопротивления вторжению. Берт долго не мог сообразить, чем заняты эти неугомонные, не щадящие своих работников конторы, пока не расслышал шум печатных машин, а поняв, привычно воскликнул: «Обалдеть!»